Книги о Гоголе
Произведения
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

5

В 1847 году Гоголь вспоминал, что "Мертвые души" он "начал было писать, не определивши себе обстоятельного плана, не давши себе отчета, что такое именно должен быть сам герой". Когда же план определился, то замысел поэмы охватил три тома, причем первый том должен был быть, по словам Гоголя (в письме к Плетневу от 17 марта 1842 года), - "больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне строится". - Говорить о художественном единстве первого тома, принимая во внимание весь этот величественный и колоссальный замысел, казалось бы, просто невозможно. Однако художественная целостность была постоянной заботой Гоголя, когда он совершенствовал от редакции к редакции свой первый том.

Во втором письме по поводу "Мертвых душ" (1843) писатель сетует на непонимание его лирических отступлений, а вместе с тем перечисляет те - с его точки зрения - художественные промахи, которые им допущены и которые современная критика не сумела или не захотела ему указать. "Никто не заметил даже, - пишет он, - что последняя половина книги отработана меньше первой, что в ней великие пропуски, что главные и важные обстоятельства сжаты и сокращены, неважные и побочные распространены, что не столько выступает внутренний дух всего сочинения, сколько мечется в глаза пестрота частей и лоскутность его" (VIII, 288). Из этих жалоб мы можем понять, насколько требовательным был взыскательный художник к стройности и единству своей поэмы, насколько важны для него были художественная целостность и завершенность произведения, когда он работал над первым томом и затем оценивал сделанное. Первый том воспринимается именно так - как единое и законченное произведение. Этого не может изменить все то, что мы знаем о втором томе; не изменил бы этого и сам второй том, будь он не сожжен, а опубликован.

Известны слова Пушкина в письме к Вяземскому: "...я теперь пишу не роман, а роман в стихах - дьявольская разница". Перефразируя, Гоголь мог бы сказать о себе, что он писал не роман, а поэму в прозе. Разница, наверное, не менее "дьявольская".

Роман представлялся Гоголю жанром условным и жестким, сковывающим волю автора; в романе (речь, конечно, идет о романе в прозе) автор озабочен судьбами действующих лиц и переплетениями сюжета; наконец, роман "не берет всю жизнь, но замечательное происшествие в жизни, такое, которое заставило обнаружиться в блестящем виде жизнь". Все эти мысли о романе, высказанные в упоминавшейся "Учебной книге словесности для русского юношества", как бы наполнены внутренним отталкиванием Гоголя от романа как жанра, чуждого его "Мертвым душам". В поэме воля автора должна быть свободной, сюжет простым и допускающим различные отклонения от него; наконец, поэма должна взять всю жизнь. Единство "Мертвых душ", стало быть, нельзя рассматривать как узкое сюжетное единство, которое прерывается всякого рода авторскими нарушениями и лирическими отступлениями.

Эпическая основа поэмы образуется теми персонажами, которые в "Мертвых душах" выступают и действуют самостоятельно, как живущие на страницах произведения люди. Это помещики и чиновники, Чичиков, Селифан и Петрушка - вот, собственно, почти и все действующие лица в узком смысле слова. Их взаимодействие образует сюжет поэмы, как мы убедились, только внешне. "Негоция" Чичикова ничем не завершена, она никак не изменила жизни помещиков, не она была причиной переполоха в городе NN. И мы просто ничего не поняли бы в "Мертвых душах", если бы ограничились внешним сюжетом и перечисленными действующими лицами.

Ко всему этому малому мирку, о котором Гоголь повествует, он относится широко, поэтически, с самого начала - и чем дальше, тем больше - включая этот мирок в большой поэтический осмысленный мир. Город NN - это не определенный и особенный город, а такой, что "никак не уступал другим губернским городам" Российской империи, гостиница - неприметная чем-либо гостиница, "именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах", с "общей залой", а "какие бывают эти общие залы - всякий проезжающий знает очень хорошо", и т. д. Это поэтическое обобщение распространяется и на детали, подобные чичиковской бричке, которая оказывается "бричкой, в какой ездят холостяки".

Каждый персонаж, участвующий в сюжете, включен своим типичным обликом в большой мир. Типологические обобщения, о которых уже речь шла в связи с образом Коробочки, как раз и выводят Манилова, Ноздрева, Собакевича и других в этот широкий мир и поэтому органически включаются в поэтическую структуру произведения.

Гоголь объединяет в повествовании два встречных потока, неизмеримо раздвигающих границы поэмы; с одной стороны, он включает малый мирок в большой мир, с другой - он вводит в малый мирок лица и мотивы из большого мира, далеко не всегда обязательные для развития действия, но необходимые для осуществления авторской идеи и поэтического единства произведения. Мы уже останавливались на чрезвычайно важном значении "Повести о капитане Копейкине" для понимания идеи "Мертвых душ". Обратим теперь внимание на образы крестьян, введенные в поэму по тому же принципу.

Русь "с одного боку", Русь помещиков, чиновников и мелькающих между ними Чичиковых - это, конечно, не Россия крестьян, капитана Копейкина - защитника отечества, забитого чиновника Башмачкина или бедного художника Пискарева, не Россия Пушкина и не Россия самого Гоголя.

Автор проникновенных лирических страниц "Вечеров на хуторе близ Диканьки" и "Тараса Бульбы" не переменил своего отношения к народу в "Мертвых душах". Но ни общая критическая идея, ни требования художественного единства первого тома не позволили развернуть в нем народные характеры. В систему участвующих в сюжете пошлых лиц могли быть включены только сниженные образы. Нельзя представить себе кузнеца Вакулу в роли Селифана, парубка Грицько - в услужении у Чичикова вместо Петрушки. Черноногая девчонка Пелагея, Фетинья - мастерица взбивать перины, Прошка в громадных сапогах, одних на всю дворню Плюшкина, заподозренная в краже лоскутка бумаги Мавра, смазливая нянька детей Ноздрева, Порфирий и Павлушка - "два дюжих крепостных дурака", пухлый заспанный приказчик Манилова - все эти живые крестьянские "души", мелькающие на страницах поэмы,- не народ и не "представители" крепостного крестьянства, как любили выражаться вульгарные социологи, а люди, отторгнутые от народной жизни и включенные в повествование о пошлом мире "мертвых душ". К читателю они повернуты только той стороной, какой является дворовый перед барином, оставив самого себя в людской. Собственная жизнь этих людей, как бы она ни была бедна и невзрачна, остается за пределами поэмы. Нет поэтому ничего несправедливее упреков Гоголю в том, что он будто бы посмеялся над народом точно так же, как над помещиками и чиновниками.

Гоголь, правда, усмехается, когда видит бестолковых дядю Миняя и дядю Митяя, или косноязычных мужиков, толковавших Чичикову, что Заманиловки тут вовсе нет, или доморощенных мудрецов, обсуждающих колесо чичиковской брички, - доедет оно до Москвы или не доедет. Но эта усмешка совершенно та же, с какой сам народ в своих сказках и присловьях подмечает свои смешные стороны, величает своих дураков и умников. Здесь в поэму, в ее узкий пошлый мирок врывается стихия народного юмора - союзник Гоголя, приоткрывается широкий мир острого народного слова. Не случайно именно мужик произносит рожденное народом прозвище Плюшкина, "очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре", и не случайно Гоголь здесь же приоткрывает читателю этот мир народного слова в "отступлении" о "живом и бойком русском уме, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку". Опять перед нами не лирическое отступление от сюжета поэмы, а одно из тех расширений ее художественного мира, без которых не было бы поэмы, а была бы просто сатирическая повесть.

Гоголь удивительно целостей в своем поэтическом отношении к действительности. Если понягь его поэтическое видение формально, то можно заподозрить его в неистощимой, но холодной, рассчитанной изобретательности. В самом деле, догадался же он "мертвым душам" живущих помещиков и чиновников противопоставить "души живые" умерших - "несуществующих", как выражается Чичиков, - крестьян. Однако Гоголь здесь поэт, а не изобретатель остроумного композиционного парадокса.

Если художественное единство первого тома исключало участие народа в сюжете, то это не значит, что можно было пройти мимо народа или ограничиться бытовыми эпизодическими фигурами. Без темы народа нельзя себе представить поэтическое отношение Гоголя к действительности. Под пошлым миром живет громадный народный мир, и он намечен в поэме с самого начала, при первом выезде Чичикова из города NN: "Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые скла- денные дрова, покрытые серыми крышами с разными деревянными под ними украшениями в виде висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению, зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок или высовывала слепую морду свою свинья. Словом, виды известные" (VI, 21-22). Это, несомненно, очень точная зарисовка. Но кому известны эти виды? Проезжему, которому, в сущности, дела нет до этих скучных видов, Чичикову, например. Заметим кстати, что и крестьянский мир смотрит на чуждого ему проезжего со скучающим любопытством, не более.

Два мира - пошлый мир душевладельцев и душеторговцев и мир народный, однако, не только чужды друг другу, - они связаны противоестественными античеловеческими узами. Купля-продажа мертвых душ только анекдотическое подтверждение заурядности торговли живыми людьми, "с землею или на вывод"; цены, которые назначает опекунский совет за заложенные "души", - подтверждение узаконенности работорговли.

Любопытна в этом отношении реакция московских цензоров на самую тему "Мертвых душ". Прочитавший их цензор Снегирев уверял, что "главное дело" основано на "странной покупке". "Цензоры-азиатцы" закричали, что "странная покупка" Чичикова преступна и подаст дурной пример. Всего "тоньше" высказались "цензоры-европейцы", возвратившиеся из-за границы, люди молодые. "Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков (сказал один из таких цензоров, именно Крылов), - цена два с полтиною, которую он дает за душу, возмущает душу. Человеческое чувство против этого..." Никто из цензоров ни на минуту не подверг сомнению узаконенную торговлю людьми, зато самых "прогрессивных" из них возмутила дешевая цена.

Эпизод с московскими цензорами, рассказанный самим Гоголем в письме к Плетневу от 7 января 1842 года, прекрасно подтвердил идею Гоголя о бесчеловечной, противоестественной связи, господствующей в отношениях между пошлым миром и народом. Сама эта идея была очень острой политически, недаром цензоры, услышав, что речь идет о ревизских душах, возопили: "Нет! ...уж этого нельзя позволить, это значит против крепостного права". Гоголь не был "против крепостного права", - это явствует из того же письма к Плетневу. Он был против бесчеловечного отношения к крестьянам - людям в более полном смысле, чем помыкавшие ими помещики и чиновники. Гоголь верил в народ и уважал в мужике человека. Еще в 1833 году он писал Погодину о русском дворянстве: чем оно знатнее, тем глупее. Не может оно, полагает Гоголь, выражать русский национальный характер. А в 1848 году откровенно высказал эту мысль в письме к А. М. Вьельгорской: "Между крестьянами особенно слышится оригинальность нашего русского ума" (XIV, 93). Историю страны Гоголь видел в истории ее народа, а не "образованных" классов. Вот почему он - очень осторожно - вводит в первый том "Мертвых душ" тему настоящей жизни народа и тему настоящего значения этой жизни для страны.

Манилову не приходит в голову мысль о том, что за люди были умершие крестьяне, переданные им Чичикову; не пришло бы в голову и в том случае, если бы он продавал живых людей. Коробочка, не зная, почем ходят мертвые души, очень хорошо знает цену живым и то, на что может "сгодиться" крепостной человек: она сама уступила протопопу "двух девок по сту рублей каждую, и очень благодарил, такие вышли славные работницы: сами салфетки ткут". Крепостник Собакевич прямо нахваливает свой "товар" как замечательных работников. Давно уже нет на свете непревзойденного умельца-печника Милушкина, или искуснейшего каретника Михеева, или чудо-сапожника Максима Телятникова, или плотника Пробки Степана, могучей силищи мужика, или бойкого Еремея Сорокоплехина, приносившего оброку до пятисот рублей, а разговор Собакевич ведет такой, словно бы они все живы и здоровы. Напрасно Чичиков хочет растолковать Собакевичу его странную ошибку - тот "вошел, как говорится, в самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова". Собакевича "прорвало" не случайно: он набивал цену. Но за Собакевичем слышится голос и самого Гоголя: крестьянским трудом создается жизнь, неистребимы умелые крестьянские руки.

Авторский голос явственнее звучит немного дальше в поэме и, наконец, прямо обращается к читателю, без всяких посредников. Чичиков, возвратившись в город и глядя на реестры купленных мертвых душ, вдруг размечтался. Гоголь замечает, что его героем овладело "какое-то странное, непонятное ему самому чувство". И действительно, не узнать Чичикова. С необычным для него искренним волнением и юмором размышляет он о горестной судьбе мужиков. С удивлением мы перечитываем эти страницы чичиковских раздумий и понимаем: да ведь это же не Чичиков! Это лирический голос самого автора.

В статье "Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя "Мертвые души" Белинский упрекнул Гоголя в том, что он "неосновательно" заставил Чичикова расфантазироваться о простом русском народе и отдал ему "свои собственные благороднейшие и чистейшие слезы, незримые и неведомые миру, свой глубокий, исполненный грустною любовию юмор", передоверив ему "высказать то, что должен был выговорить от своего лица" (VI, 427).

Белинский был прав и неправ. Гоголь сам подозревал возможность подобных упреков, и в одном из черновых набросков к седьмой главе находим следующие строки: "Но не мешает уведомить читателя, что это размечтался не Чичиков. Сюда несколько впутался сам <автор?> и, как весьма часто случается, вовсе некстати. Чичиков, напротив, думал вот что" (VI, 598). Далее следуют выкладки Чичикова относительно доходов с мертвых душ, соображение назвать поместье именем владельца - Павлушкино, Чичиково тож. Но Гоголь отказался от этой мотивировки и санкционировал тот текст, который мы теперь читаем в поэме*.

* (Редакторы десятого издания сочинений Гоголя Н. Тихонравов и В. Шенрок выдвинули версию, что этот отрывок появился как отклик на критическое замечание Белинского и что Гоголь собирался ввести его в текст первого тома "Мертвых душ" при подготовке второго издания. Эту версию справедливо оспорили В. Жданов и Э. Зайденшнур (см.: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VI, с. 892-894). К их аргументам можно прибавить, что упоминание о намерении Чичикова назвать свое имение использовано Гоголем в более развернутом виде в биографии Чичикова. В наброске говорится: "Назвать его Павлушкино, Чичиково тож", а в XI главе - "Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени, данному при крещении: сельцо Павловское". Этот проект Чичикова более органичен там, где Чичикову впервые пришла идея скупить мертвые души и заложить в опекунском совете. Отрывок к главе VII относится, таким образом, к тому времени, когда еще не сложилась биография Чичикова.)

Приведенный выше черновойнабросок, как нам кажется, никак не мог быть написан под влиянием Белинского, ибо отнюдь нельзя считать доказанным, что цитированная вставка сделана после первого издания "Мертвых душ" и, стало быть, статьи Белинского. Если бы это было именно так, неизбежно возник бы вопрос: почему этой вставкой не воспользовался Гоголь при подготовке в 1846 году второго издания "Мертвых душ"? Да и нужды в такой вставке, собственно, не было, если бы она явилась результатом статьи Белинского. Достаточно было раздумья Чичикова просто передать автору, сочти Гоголь это необходимым. Подобная операция в тексте могла быть осуществлена чрезвычайно легко.

Упомянутый набросок носит характер черновика и, как мы убеждены, относится к периоду, несомненно предшествовавшему окончательной редакции поэмы, и, стало быть, никакого отношения к статье Белинского не имеет. Он написан до нее. Разумеется, Гоголь легко мог понять, казалось, элементарную художественную ошибку - неправомерность передачи Чичикову авторских раздумий. Бесконечно переделывая свою рукопись до ее опубликования, он на каком-то раннем этапе работы и сам однажды заколебался, в результате был написан вариант вставки, от которой, однако, затем отказался.

Лирическое волнение Чичикова, казалось бы, противоречит основной линии его характера. Но оно отнюдь не является результатом некой психологической ошибки автора, якобы приписавшего своему герою нечто такое, что заведомо ему противопоказано. Заметим, что гоголевские характеры чужды психологической однолинейности, часто очень сложны, противоречивы. Они развиваются не по заданным автором схемам. Иногда у персонажей определенно "отрицательных" мы неожиданно обнаруживаем совершенно иную краску, живое движение души. Обратим внимание на то, что эпизод, в котором Гоголь отдает Чичикову "свои собственные благороднейшие и чистейшие слезы", не единственный в поэме.

Вот, например, еще один - знаменитое рассуждение Чичикова в восьмой главе о балах: "Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы!" - говорил он в сердцах: "Ну, чему сдуру обрадовались? В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эк штука: разрядились в бабьи тряпки! Невидаль: что иная навертела на себя тысячу рублей! А ведь на счет же крестьянских оброков или, что еще хуже, на счет совести нашего брата. Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того, чтобы жене достать на шаль или на разные роброны, провал их возьми, как их называют. А из чего? чтобы не сказала какая- нибудь подстега Сидоровна, что на почтмейстерше лучше было платье, да из-за нее бух тысячу рублей" (VI, 174). Это рассуждение было бы, казалось, куда более уместным в устах самого автора! А вспомним "основательные" мысли того же Чичикова в пятой главе о юной блондинке - о том, во что скоро превратится это прекрасное существо в результате педагогических забот "маменек и тетушек"! А его мудрое рассуждение о "человеке- кулаке"!

Итак, как же можно объяснить лирические раздумья Чичикова о погубленных мужиках?

Гоголь здесь добивался не столько строгой выдержанности характера Чичикова, сколько органичности перехода от пошлого чичиковского мира к широкому народному миру, стилевого единства произведения. В упомянутой статье Белинский, прежде воспринимавший "Мертвые души" как поэму, уже отошел от такого восприятия, заметив противоречия в лирическом пафосе Гоголя; поэтому он пренебрег стилевым единством произведения. Белинскому казалось, что лучше бы Гоголю не называть свое произведение поэмой и не стремиться к возвышенному строю письма, не смешивать себя со своими героями и усилить критический пафос, Но это привело бы к разрушению художественного единства произведения, к превращению поэмы в сатирическую повесть, осевшую, так сказать, в чисто критическом жизненном материале.

Мечтать Чичикову несвойственно. Хотя безобразия действительности могут на какое-то мгновенье всколыхнуть даже и его. Чичиков способен мечтать, но лишь в деловом плане, подсчитывая будущие доходы и представляя себе картины своего будущего благополучия. Здесь же он вдруг размечтался так, будто обладал художественным воображением и нисколько не думал о доходах. Возможно, это и в самом деле не Чичиков, а автор. Однако Чичиков все же остается самим собой: посреди полета воображения он вдруг замечает невесть каким образом попавшую в список умерших мужиков Елизавету Воробей и вычеркивает ее, а перед беглым Абакумом Фыровым воображение Чичикова и вовсе останавливается в полном бессилии. Всякий русский, пишет Гоголь, задумывается, "когда замыслит об разгуле широкой жизни". Но задумывается по-своему; представления Чичикова о "разгуле широкой жизни" настолько не совпадают с народными, что речь Чичикова продолжаться не может. Слово берет сам автор и говорит уже от своего лица о том, как гуляет Абакум Фыров на хлебной пристани, наработавшись "под одну бесконечную, как Русь, песню". Богатырский труд "при криках, бранях и понуканьях", веселье и хороводы с любовницами и женами, "высокими, стройными, в монистах и лентах", бесконечная, как Русь, песня - эта картина разгула широкой народной жизни выводит читателя на поэтические просторы, оставляя позади пошлый мир "героев". Читатель, как бы очнувшись, возвращается к пошлому дрязгу прозаического сюжета, но уже не может не смотреть на этот узкий мирок другими глазами. Так Гоголь приобщает читателя к своему поэтическому видению действительности и добивается художественного единства поэмы.

Человек из народа овеян у Гоголя поэзией, часто вызывает ассоциации с песней. Песня, в которую народ вкладывал свое сердце, свою печаль и свою мечту о свободной, счастливой жизни, проходит лирическим лейтмотивом через все эпизоды, где предстает перед нами образ Руси и ее народа.

В помещичьей и чиновничьей среде Гоголь не обнаружил ни одного порядочного человека. Она населена мерзавцами и пошляками. Полным контрастом предстает в изображении писателя Россия народная, в которой он, по слову Белинского, увидел "плодовитое зерно русской жизни". Этот контраст выражен в "Мертвых душах" резко и достаточно определенно окрашивает идейную направленность этого произведения, свидетельствуя о том, на чьей стороне были симпатии, ум и сердце его автора.

Чем дальше движется сюжет "Мертвых душ", тем больше расширяется поэтический диапазон поэмы, ярче вырисовывается поэтический облик народа. Назревает столкновение двух миров - народного и пошлого. Такое столкновение не входило в замысел Гоголя, однако намеки на него включаются в поэму. Намеки очень осторожные.

Покорность и смирение мужика не должны никого вводить в заблуждение относительно истинных чувств, питаемых им к барину. "Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставления", - многозначительно замечает писатель. В барском доме царит сытость и видимость благополучия. Но тревожно в этом доме, Плюшкин недаром вспоминает о беглых мужиках. Даже Чичиков, радостно возбужденный и счастливый после успешно завершенных сделок, в самый разгар бала у губернатора не может отделаться от тревожных предчувствий: "положение мыслей и духа его было так же неспокойно, как неспокойны те кресла, в которых он сидел" (VI, 174).

То и дело возникает на страницах поэмы разговор о бунте, Городские чиновники вошли в положение Чичикова, накупившего крестьян мужского пола на сто тысяч, и тревожно размышляли об их предстоящем переселении в Херсонскую губернию, "Стали сильно опасаться, чтобы не произошло даже бунта". Хорошо зная характер крепостных людей, чиновники советуют Чичикову для безопасности взять конвой. Именно так, под охраной войсковых частей, и происходили в те времена подобные переселения. Правда, полицмейстер замечает, что нет основания для беспокойства; по его словам, будет вполне достаточно одного картуза капитан-исправника, чтобы погнать крестьян до самого их нового места жительства. Но такой аргумент не всем показался достаточно убедительным. Чтобы "искоренить буйный дух" крестьян Чичикова, предлагались разные меры, - среди них были и такие, которые "чересчур отзывались военной жестокостью и строгостию".

Комизм этого эпизода в том, что никакого усмирения чичиковских крестьян, никакого конвоя при их переселении не надо: некого, собственно, конвоировать. Чичиков, естественно, отказывается от конвоя, ссылаясь на то, что его крестьяне "отменно смирного характера" и "что бунта ни в каком случае между ними быть не может". Под комической ситуацией скрывается серьезная мысль Гоголя о сопротивлении народа насилию над ним, о возмездии пошлому миру.

Мысль эта подтверждается другим эпизодом, уже не с мертвыми, а живыми крестьянами. Напуганные предстоящим приездом генерал-губернатора, чиновники перебирают в памяти разного рода проступки и происшествия, и вдруг вспомнили, как "казенные крестьяне сельца Вшивая-спесь, соединившись с таковыми же крестьянами сельца Боровки, Задирайлово тож, снесли с лица земли будто бы земскую полицию в лице заседателя, какого-то Дробяжкина..." Вглядимся в эту как бы мимоходом брошенную фразу. Речь идет здесь не о случайном убийстве. Собрались крестьяне (было "всех их много") двух деревень и убили представителя власти! Открытый бунт! И Гоголь продолжает: "Земскую полицию нашли на дороге, мундир или сюртук на земской полиции был хуже тряпки, а уж физиономии и распознать нельзя было". Оказывается, заседатель был "блудлив как кошка" и, охотясь на баб и девок, "повадился уж чересчур часто ездить в их деревню, что в иных случаях стоит повальной горячки".

Ниже есть еще одно упоминание о том же Дробяжкине, будто бы поплатившемся жизнью за то, что оказывал "несправедливые притеснения мужикам". Мы не знаем, о каких притеснениях идет здесь речь, но местные власти решили, что такое объяснение причин смерти заседателя покажется начальству наиболее убедительным. Хотя Гоголь и не хочет мужиков "оправдать за самоуправство", но тут же признает, что "конечно, земская полиция достойна была наказания..."

Нельзя не заметить, что эпизод этот Гоголем зашифрован применительно к цензуре. Крестьяне взяты казенные, т. е. государственные, не крепостные, обидчик - не барин, а заседатель, мелкий полицейский чиновник. Судебная палата дело замяла из соображений, похожих даже на гуманные: Дробяжкин - "человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу". Однако чиновники справедливо опасаются, что генерал-губернатор может их распечь за такой гуманизм, неуместный для блюстителей "порядка" в государстве.

Наконец, тема крестьянского бунта возникает в третий раз - в "Повести о капитане Копейкине". В доцензурном окончании повести, как говорилось, капитан Копейкин действует против "казны". Он действует не один, а во главе "банды" беглых солдат, не желающих, как можно догадаться, после победы над Наполеоном возвращаться в крепостную кабалу к своим помещикам. Правда, в рассказе почтмейстера такого пояснения нет, а есть ссылка на то, что "все это привыкло, знаете, к распутной жизни, всякому жизнь - копейка, забубенная везде жизнь, хоть трава не расти". Но намек для современника оставался бы прозрачным, если бы удалось опубликовать этот первоначальный вариант повести.

Даже в этих немногих, осторожно и скупо нарисованных эпизодах Гоголь давал читателю ясно понять великую драму порабощенного народа. Перечитывая в 1843 году страницы "Мертвых душ", Герцен занес в "Дневник" свои впечатления о книге: "Современный вопрос так болезненно повторялся, что я готов был рыдать" (II, 276). Под "современным вопросом" Герцен, естественно, разумел самый главный и больной вопрос России - крестьянский.

Гоголь отнюдь не склонен был к идеализации мужика. Трагические условия действительности порождали в этой среде немало и таких людей, как Селифан и Петрушка, дядя Митяй и дядя Миняй, - забитых, темных, невежественных. Это искалеченные жизнью люди. Шевырев восторженно писал о Селифане, что в нем Гоголь будто бы воплотил неиспорченную русскую натуру, "свежую непочатую русскую природу". Белинский не раз высмеивал этот реакционный вздор.

Нет, не в Селифане видел Гоголь воплощение "русской натуры", не с этим образом связывал он свое представление о будущем России. Бескрайние просторы родной страны поэтически ассоциировались у него с образом неодолимого, могучего богатыря.

Неспокойно в крепостническом государстве. Полна скрытой жизни и внутренних сил Русь "с другого боку", и неизвестно, чем обернется "разгул широкой жизни" народной... Не зрят этого, не видят равнодушные очи помещиков и правителей, занятых своими мелкими интересами, чуждых истинной любви к родине, отмахивающихся от патриотов советами "искать самим себе средств"... Ну что ж, Россия найдет средства сдвинуть с места свою бедную, бесприютно раскинувшуюся на широчайших просторах жизнь. Гоголь не знает, какие это будут средства, и вряд ли подразумевает что-либо вроде повсеместного крестьянского восстания и тем более на средства буржуазного преуспевания. Идеал его неясен ему самому. Но он есть, этот идеал, он выражен в поэме, он ее завершает не только композиционно, он дает ей идейно-художественное завершение, и без него не было бы поэмы, не было бы и завершения поэмы.

"Русь, Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе... Открытопустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущая по всей длине и ширине твоей, от моря и до моря, песня? Что в ней, в этой песне! Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце?.. Что порочит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему?.."

"Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства".

Здесь социально-философское зерно гоголевской поэмы. Вера в великие творческие силы России сочеталась с горестным осознанием несовершенства современной действительности и ощущением того, что эти силы сейчас стреножены. "Дремлет наша удаль, - писал Гоголь позднее, в статье "Предметы для лирического поэта в нынешнее время", - дремлет решимость и отвага на дело, дремлет наша крепость и сила, - дремлет ум наш среди вялой и бабьей светской жизни, которую привили к нам, под именем просвещения, пустые и мелкие нововведенья" (VIII, 281).

В письме к Пушкину 7 октября 1835 года Гоголь сообщал, что ему хочется в "Мертвых душах" "показать хотя с одного боку всю Русь". Но уже через год, в письмах к Жуковскому и Погодину, Гоголь говорит другое: "Вся Русь явится в нем!", "Вся Русь отзовется в нем..." (в нем - в "творении"). Нет ли здесь противоречия? Не служит ли это противоречие аргументом против идейно-художественного единства первого тома "Мертвых душ"?

Противоречия здесь нет. В письме к Пушкину Гоголь называет "Мертвые души" романом и, видимо, подразумевает роман сатирический. В письмах к Жуковскому и Погодину "Мертвые души" названы неопределенно - "творением": у Гоголя созревал замысел той оригинальной жанровой формы, которую он назвал впоследствии поэмой или малой эпопеей. Русь "с одного боку" необходимо было дополнить так, чтобы "вся Русь" "отозвалась" и так или иначе "явилась" в произведении, осветив критическую картину мира "мертвых душ". Гоголь, как мы видели, осуществил этот свой замысел и создал, по словам Толстого, приведенным выше, не роман и не повесть, а нечто совершенно оригинальное.

Оригинальность жанровой структуры произведения (если это подлинная оригинальность) исключает сплав привычных жанров, эклектическую смесь по принципу гоголевской Агафьи Тихоновны: "...если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича..." Но именно так долгое время смотрели на жанр "Мертвых душ".

Еще один из современных Гоголю критиков писал: "В поэме "Мертвые души" мысли его (автора. - С. М.) принимают иногда лирический полет"*. Лишь иногда! Почти полтора десятилетия спустя, вскоре после публикации черновых глав второго тома "Мертвых душ", этот вопрос стал предметом интересной полемики.

* (Мизко Н. Столетие русской словесности. Одесса, 1849, с. 332. )

На страницах "Отечественных записок" выступил со статьей А. Ф. Писемский, в которой пытался доказать, будто бы Гоголь является писателем исключительно "социально-сатирического значения", "художником-критиком" и нисколько не художником-лириком, поэтом. Писемскому ответил на страницах "Современника" Некрасов.

Взгляд Писемского, доказывал Некрасов, односторонний и неглубокий, Писемский не видит того, что составляет "настоящую великую силу Гоголя". "Ах, г. Писемский! - восклицал Некрасов. - Да в самом Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче, в мокрых галках, сидящих на заборе, есть поэзия, лиризм. Это-то и есть настоящая, великая сила Гоголя. Все неотразимое влияние его творений заключается в лиризме, имеющем такой простой, родственно слитый с самыми обыкновенными явлениями жизни - с прозой - характер, и притом такой русский характер!"*

* (Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем. М., 1950, т. IX, с. 341-342. В дальнейшем ссылки на это издание - в тексте книги.)

Поэзия заключена в самом обличительном пафосе Гоголя, продолжает Некрасов, и характер гоголевского лиризма "невозможно подвести ни под какие теории, выработанные на основании произведений, данных другими поэтами. И основы суждения о нем должны быть новые". Некрасов ссылается на Белинского: именно Белинский "выше всего ценил в Гоголе Гоголя-поэта, Гоголя-художника, ибо хорошо понимал, что без этого Гоголь не имел бы того значения, которое г. Писемский называет социально-историческим".

Сам Гоголь это прекрасно понимал. Когда-то, в статье о Пушкине, он писал о судье, "который невинным образом, посредством справок и выправок, пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ". Как раз общество таких людей и сделал Гоголь предметом изображения в своей поэме. Этот низменный и страшный в своей "невинной" обыденности материал надо было освоить поэтически, как нечто "необыкновенное", и вместе с тем так, чтобы это была "совершенная истина". Без критического пафоса и лирического одушевления, проистекающих из одного источника - гуманного идеала, - этого сделать было нельзя. Получилась бы не критика явлений типичных, а карикатура на уродов и злодеев. Герои мои вовсе не злодеи, - заметил писатель в одном из позднейших писем по поводу "Мертвых душ", - прибавь я только одну добрую черту к любому из них, читатель помирился бы с ними всеми". Но Гоголь не прибавил ни одному из них ни одной доброй черты, показав во всей наготе явления жизни, страшные тем, что они существуют "невинным образом", в полной уверенности в праве на свое существование и господство над жизнью.

Художественное единство и завершенность первого тома "Мертвых душ", таким образом, определяется прежде всего единством высокого гуманного идеала Гоголя, из которого вытекают и критика и утверждающий пафос, сатира и лирическое одушевление, смех писателя и его слезы - целый многогранный, многоцветный и вместе с тем единый мир души великого писателя, безгранично любившего свою бедную, неприютную родину и верившего в ее великое будущее.

Ярче всего это, может быть, выразилось в единстве стиля и языка поэмы. Гоголь и здесь оригинален и нов. То и другое вызвало нападки рептильной критики сразу же после появления "Мертвых душ". *

Речь каждого из гоголевских героев всегда очень своеобразна. В языке своем характеры персонажей раскрываются не меньше, чем в своих действиях, поступках. Но вот еще на что надо обратить внимание, когда мы пытаемся осмыслить своеобразие языка "Мертвых душ": вся поэма объединена единством тона, может быть, лучше всего выраженного самим Гоголем, когда он читал друзьям свое произведение.

Эту существенную особенность "Мертвых душ" уловил уже Анненков в процессе переписки поэмы. Вот как он передает свое впечатление: "Николай Васильевич, разложив перед собой тетрадку... весь уходил в нее и начинал диктовать мерно, торжественно, с таким чувством и полнотой выражения, что главы первого тома "Мертвых душ" приобрели в моей памяти особенный колорит. Это было похоже на спокойное, правильно разлитое вдохновение, какое порождается обыкновенно глубоким созерцанием предмета... Превосходный тон этой поэтической диктовки был так истинен в самом себе, что не мог быть ничем ослаблен или изменен..." Если речь его чем-либо прерывалась, Гоголь, "как будто не было ни малейшего перерыва в течении его мыслей, возвращался свободно к своему тону, к своей поэтической ноте... и снова полилась та же звучная, по-видимому простая, но возвышенная и волнующая речь"*.

* (Анненков П. В. Литературные воспоминания, с. 86-87.)

Простая и вместе с тем торжественная, вдохновенная, возвышенная и волнующая речь - вот что объединяет всю поэму, делает ее поэтическим созданием, целостным и завершенным, единым со всеми столь различными голосами, в ней раздающимися, - от Манилова до почтмейстера, рассказывающего историю капитана Копейкина. Гоголь, выработав свой особенный, оригинальный жанр поэмы, соответствующий всему ее содержанию, достиг изумительного единства стиля и звучания, единства целостного впечатления, так хорошо переданного его чутким слушателем и переписчиком. Силой своего вдохновения и огромного труда великий писатель создал живой и оригинальный "стиль, отвечающий теме".

Художественное единство и завершенность первого тома "Мертвых душ", позволяющие рассматривать его независимо от второго тома и всего замысла Гоголя, не означает, однако, того, чтобы в первом томе не было противоречий. До сих пор продолжаются споры, возникшие более ста лет назад, о том, насколько понимал Гоголь смысл и значение своего создания, как соотносятся в "Мертвых душах" мировоззрение и художественный метод писателя и т. д. Если говорить о первом томе, то надо принять во внимание прежде всего следующее.

Мысль о многотомной картине Руси явилась у Гоголя, насколько мы знаем, еще в 1836 году (письмо Погодину от 28 ноября), но определилась только к концу работы над первым томом. Именно в это время, в октябре - декабре 1841 года, появляются в рукописи места, вызвавшие тревожные сомнения Белинского, - обещание представить "несметное богатство русского духа", намек на некую божественную предопределенность низкой страсти Чичикова, авторское признание о второй части поэмы, в которой "иным ключом грозная вьюга вдохновения подымется", повествование "примет величавое лирическое течение". Все эти вставки, конечно, нарушают идейно-художественное единство первого тома, хотя большого ущерба ему и не наносят, настолько они в нем чужеродны. Они, по сути дела, относятся уже к другому произведению и должны были войти в другое идейно-художественное единство, которое, как мы увидим, у Гоголя не получилось и не могло получиться. Все это прекрасно почувствовал Белинский.

Внутренние противоречия "Мертвых душ" начинаются там, где Гоголь, стремясь объяснить вполне сознательно подмеченные и обобщенные им явления, наталкивается на исторически обусловленные и личные границы своего мировоззрения. Гоголь-мыслитель видел и понимал всю невыносимую мертвечину пошлого мира, Гоголь-художник блестяще изобразил его, создав бессмертные образы, но далеко не всегда он мог понять ту историческую несообразность, что великая, полная могучих сил страна, отразившая наполеоновское нашествие, погрязает в пошлой застойности своего бытия. Мы видели, что Гоголь не возлагал надежд на правительство и тем более на помещиков и чиновников; дворянская революция, незадолго перед тем потерпевшая поражение, тоже не казалась - и не могла казаться - ему ничем, как только слабосильным и противозаконным заговором, идеи которого ему были чужды и неясны. Крестьянский бунт Гоголь, по-видимому, воспринимал только как стихийное и никуда не ведущее возмездие пошлому миру, если он вовремя, не одумается. Оставалась

Гоголю только утопически-просветительская наивная надежда на то, что должен же наконец найтись человек, который откроет глаза всем русским людям на угрожающую существованию всего государства пошлость их жизни, на пронизывающие сверху донизу античеловеческие нравы и обычаи, подавляющие здоровые силы исторически молодого народа. И роль такого человека в судьбе своей страны Гоголь самоотверженно взял на себя.

Мысль о своем предназначении проходит у Гоголя сквозь всю поэму, она сказывается в тоне, в характере обобщений, в самом взгляде на представляемый им мирок как на типичную часть всего российского мира, в самом замысле уже в первом томе охватить "всю Русь". Это гражданское служение родной стране не могло не быть плодотворным. Оно позволило Гоголю ощущать себя писателем, который "без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник", идет своим "суровым поприщем" до конца. Только там, где Гоголь останавливается и не переходит границы мирного просветительства, он ограничивает себя как художника. Мы старались указать эти "остановки", которых, в сущности, не так много. Но есть одно место, где просветительская мечта писателя выражена прямо и оттеняет слабую сторону гоголевского пафоса подвижничества во имя родины. Это знаменитая притча о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче, предваряющая лирическую концовку поэмы.

Кифа Мокиевич, пустопорожний доморощенный философ, глубокомысленно решающий вопрос, почему зверь родится нагишом, а не вылупляется из яйца, имеет родного сына Мокия Кифовича, малого вольного и буйного. Сын никому из окружающих не дает покоя, а когда те жалуются отцу, тот развивает утешительную для себя родительскую философию: "...драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то, вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой... Уж если он и останется собакой, так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его". Российские лжепатриоты, от доморощенных философов до самого царя, не хотят унять разбушевавшихся сынков своих, терзающих народ (Мокий Кифович упражняется на своей и чужой дворне), не хотят выносить сор из избы своего государства. Слово правды остается сказать литературе. "Кто же, как не автор, должен сказать святую правду?" - спрашивает Гоголь. Он не очень уверен в том, что его послушают, но он идет на этот гражданский подвиг без колебаний.

Наивна, конечно, вера в то, что словом "святой правды" можно "унять" помещиков и чиновников, очистить их мир от пошлости, "умыть" его и привести в благообразный вид, устраивающий русский народ. Сам Гоголь смеется над благообразием и чистоплотностью Чичикова, над обходительностью Манилова, над просвещенностью чиновников города NN.

Идея "Мертвых душ" не в этой вере Гоголя, а в "противоречии общественных форм русской жизни с ее глубоким субстанциальным началом" (Белинский), в том историческом возмездии, которое неизбежно разобьет эти общественные формы и освободит народ от "мертвых душ". Гоголевское слово "святой правды" не разбило этих форм, но оно сыграло свою историческую роль. Слово Гоголя, обращенное в пространство, раскрыло глаза тем, кому раскрывали глаза Белинский, Герцен, Чернышевский,- поколениям передовых русских людей, мучительно искавшим дорогу к историческому обновлению своей страны,

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании ссылка обязательна:
http://n-v-gogol.ru/ 'N-V-Gogol.ru: Николай Васильевич Гоголь'