Книги о Гоголе
Произведения
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

3

Книга Гоголя вызвала всеобщее возбуждение. Положительными отзывами встретили ее П. А. Плетнев и П. А. Вяземский - в прошлом друзья Пушкина, перешедшие теперь в лагерь реакции, С. П. Шевырев и Аполлон Григорьев. Булгаринская печать злорадно подсмеивалась над Гоголем за "позднее раскаяние". "Отныне, - иронически писал Булгарин, - начинается новая жизнь г. Гоголя, и мы вполне надеемся от него чего-нибудь истинно прекрасного... Мы всегда говорили, что г. Гоголь, как умный человек, не мог никогда одобрять того, что провозглашала о нем партия, и он подтвердил это собственным сознанием"*.

* (Северная пчела, 1847, № 8. Этот пассаж, вероятно ввиду его особой значимости, был повторен Булгариным четыре месяца спустя, в той же "Северной пчеле".)

Некоторые славянофилы сочли нужным отречься от книги Гоголя. По этому поводу Боткин раздраженно писал Краевскому, что часть славянофилов отшатнулась от "Выбранных мест", ибо "Гоголь имел храбрость быть последовательным и итти до последних результатов, а семена белены посеяны в нем теми же самыми словенами"*. Еще более определенно выразил эту мысль Белинский в письме к Боткину от 6 февраля 1847 года. Он заметил, что славянофилы напрасно сердятся на автора "Выбранных мест": "Им бы вспомнить пословицу: "Неча на зеркало пенять, коли рожа крива". Они подлецы и трусы, люди неконсеквентные, боящиеся крайних выводов собственного учения" (XII, 323).

* (Барсуков Н. Жизнь и труды Погодина, т. VIII, с. 542.)

Шевырев, в целом одобряя книгу Гоголя и утверждая, что она вышла "из доброго и чистого источника", был, однако, недоволен не только тем, что в "Выбранных местах" содержался памфлет против Погодина, но и обстоятельством, с его точки зрения, более существенным. Шевырев требовал от Гоголя, чтобы он не просто высказал свои новые идеи в форме "поучительных писем и размышлений", а воплотил бы их в художественном произведении. Такие же претензии высказывал автору "Выбранных мест" и Вяземский. Его статья "Гоголь - Языков", появившаяся в 1847 году в "Санкт-Петербургских ведомостях", была справедливо расценена демократическими кругами общества как "юридическая выходка", то есть политический донос на Белинского и его сторонников. Упрекая Гоголя за то, что своими прежними произведениями и особенно "Мертвыми душами" "дал оседлать у нас литературе укорительной, желчной", иными словами, - положил начало обличительному направлению в русской литературе, Вяземский высказывал надежду, что между прежним Гоголем и нынешним должна последовать "прекрасная сделка". Имелось в виду, что идеи "Выбранных мест" должны оплодотворить Гоголя-художника. "Он умерил и умирил в себе человека, - писал Вяземский, - теперь пусть умерит и умирит в себе автора. Пускай передаст он нам все нажитое им в эти последние годы в сочинениях повествовательных или драматических, но чуждых этой исключительности, этого ожесточения, с которым он доныне преследовал пороки и смешные слабости людей, не оставляя нигде доброго слова на мир, нигде не видя ничего отрадного и ободрительного"*.

* (Санкт-Петербургские ведомости, 1847, №91.)

В семье Аксакова "Выбранные места" вызвали глубокое огорчение. С. Т. Аксаков написал Гоголю письмо, в котором заявил, что он этой книгой нанес себе жестокое поражение.

Отрицательные отзывы о "Выбранных местах" появились вскоре и в печати. На страницах "Московских ведомостей" были опубликованы три "Письма к Гоголю", принадлежавшие перу Н. Ф. Павлова*, близкого к московскому кружку славянофилов. Это критическое выступление, не лишенное, впрочем, остроумия и таланта, оказалось довольно поверхностным. Немногим отличалась от него и статья Э. И. Губера, появившаяся в Петербурге**.

* (Московские ведомости, 1847, № 28, 38 и 46.)

** (Санкт-Петербургские ведомости, 1847, № 35.)

Книга Гоголя требовала серьезного, большого и откровенного о ней разговора. Передовая Россия с удивлением и гневом встретила "Выбранные места". Она, по выражению Герцена, "подняла перчатку", брошенную Гоголем, и снова "на первом плане... явился боец, достойный его - Белинский" (XII, 275).

Белинский откликнулся на "Выбранные места" большой статьей, появившейся во второй книжке журнала "Современник" за 1847 год. Критик высмеял проповеднический тон "странной книги" Гоголя, в которой великий обличитель уступил место "смиренномудрому советодателю", и наглядно раскрыл ее реакционное содержание. Белинский с негодованием обрушился и на противников таланта Гоголя, вчера еще смертельно его ненавидевших, а сегодня лицемерно рукоплещущих ему. Критик показал, что реакция напрасно пытается создать впечатление, будто ей удалось выиграть сражение за Гоголя, - его творчество было и продолжает оставаться достоянием народа. "Именно теперь-то, - пишет Белинский, - еще более, чем прежде, будут расходиться и читаться сочинения Гоголя..."

В подцензурной статье Белинский не мог всего сказать. Он закончил ее словами, полными горькой иронии: "Приходили нам в голову и другие выводы из книги "Выбранных мест из переписки с друзьями", но ... статья наша и так вышла чересчур длинна..." Белинский должен был ограничиваться намеками, обрывать себя на полуслове. Помимо того, статья оказалась еще искалеченной цензурой, вымаравшей из нее наиболее острые места. "Статья о гнусной книге Гоголя, - жаловался Белинский Боткину, - могла бы выйти замечательно хорошею, если бы я в ней мог, зажмурив глаза, отдаться моему негодованию и бешенству" (XII, 340).

Буря возмущений, которую вызвали "Выбранные места из переписки с друзьями" в самых различных общественных кругах, очень тяжело подействовала на Гоголя. В марте 1847 года он пишет Жуковскому: "Появленье книги моей разразилось точно в виде какой-то оплеухи: оплеуха публике, оплеуха друзьям моим и, наконец, еще сильнейшая оплеуха мне самому. После нее я очнулся, точно как будто после какого-то сна, чувствуя, как провинившийся школьник, что напроказил больше того, чем имел намерение. Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее" (XIII, 243).

Характерно также отношение Гоголя к статье Вяземского в "Санкт-Петербургских ведомостях", резко направленной против демократического лагеря. Гоголь встретил ее очень холодно и в письме к Вяземскому от 11 июня 1847 года недвусмысленно отмечал: "Мне кажется, что выразились вы несколько сурово о некоторых моих нападениях, особенно о тех, которые прежде меня выхваляли. Мне кажется вообще, мы судим их слишком неумолимо" (XIII, 321). Речь здесь идет, несомненно, о Белинском, хотя это имя ни Вяземским, ни Гоголем не упомянуто. В том же письме Гоголь выговаривает Вяземскому, что статьи, подобные той, которую он написал, "не вносят надлежащего примирения", между тем как в нынешнее время нужны статьи не "нападательные или защитительные", но "уяснительные".

Полторы недели спустя, сообщая Н. Я. Прокоповичу о том, что на днях прочитал статью Белинского в "Современнике", Гоголь тут же выразительно характеризует Белинского как человека, справедливо указавшего на многие черты в его "сочинениях, которых не заметили другие, считавшие себя на высшей точке разумения перед ним". Затем писатель просит Прокоповича переговорить с Белинским и выяснить, "в каком он находится расположении духа ныне относительно меня", и если "в нем угомонилось неудовольствие", передать ему прилагаемое письмо (XIII, 324-325).

Прокопович не смог выполнить поручения Гоголя, ибо Белинского не было в Петербурге. Он в это время находился на излечении в силезском городе Зальцбрунне. Туда и было переадресовано письмо Гоголя.

В этом письме Гоголь не соглашался с основными выводами статьи Белинского о "Выбранных местах" и пытался объяснить их тем, что критик якобы взглянул на его книгу "глазами человека рассерженного". Отказываясь признать принципиальный характер выступления Белинского, Гоголь старается убедить его, что он заблуждается в понимании истинного содержания "Выбранных мест", приняв все в другом виде. Писатель уверяет Белинского, что, издавая свою книгу, он был воодушевлен благими намерениями.

Эти строки убедили критика в необходимости изложить свою позицию в письме к самому Гоголю. Через три дня письмо было готово и 15 июля 1847 года отправлено в бельгийский городок Остенде, где находился в то время Гоголь.

Письмо Белинского начиналось словами: "Вы только отчасти правы, увидев в моей статье рассерженного человека: этот эпитет слишком слаб и нежен для выражения того состояния, в какое привело меня чтение Вашей книги". Белинский решительно отверг предположение Гоголя, будто бы в оценке "Выбранных мест" он руководствовался какими-то личными соображениями. И вслед за тем он подверг беспощадной критике политические, нравственные и эстетические идеи книги Гоголя. "...Великий писатель, - писал Белинский, - который своими дивно-художественными, глубокоистинными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя самое, как будто в зеркале, - является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их неумытыми рылами!.. И это не должно было привести меня в негодование?.. Да если бы Вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки...". Не стесняемый цензурой, Белинский с огромной силой революционного темперамента раскрыл в Письме свои взгляды на важнейшие вопросы современности: крепостное право и самодержавие, церковь и религию, исторические судьбы русского народа и его культуру. Белинский рисует картину трагического положения дел в России, представляющей собою "ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр - не человек...". Он дает беспощадную характеристику господствующему режиму, который представляет собой не что иное, как "корпорации разных служебных воров и грабителей". Вот почему, говорит он, "самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть...". Решение этих первоочередных задач должно, по мысли Белинского, содействовать борьбе за успешное осуществление программы революционно-демократического преобразования России.

Письмо Белинского отличается исключительным богатством идейного содержания. В Письме, по существу, изложены основные проблемы революционно-демократической эстетики Белинского. Подытоживая то, что было теоретически осмыслено в прошлом, критик освещает многие вопросы с наибольшей глубиной и зрелостью.

Еще в начале 40-х годов Белинский раскрыл свои понятия о русской литературе, как о самой содержательной литературе мира. В Письме к Гоголю он снова возвращается к этой теме. Отсутствие элементарных демократических свобод в николаевской России приводило к тому, что литература была единственно возможной ареной общественной деятельности. В этой связи критик ставит вопрос о критериях искусства. Главный из них - правда. Художник обязан правдиво изображать действительность. Вне этого условия нет и не может быть подлинного искусства. Великое общественное значение русской литературы состоит в том, что она вопреки полицейским преследованиям и "татарской цензуре" является голосом правды и выразительницей передовых стремлений, в том, что в ней "есть жизнь и движение вперед". Не случайно поэтому народ "видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от мрака самодержавия, православия и народности". Белинский указывает на громадный нравственный авторитет русского писателя, на то, сколь почитаемо в народе "титло поэта", которое так уронил Гоголь своей последней книгой.

Центральное место в Письме занимает освещение проблемы народности. Высмеивая реакционные измышления о том, что русский народ - "самый религиозный в мире", Белинский говорит об органически свойственном этому народу атеизме, о его духовном богатстве, ясности его ума, о его независимости и свободолюбии - и в этом видит "огромность исторических судеб его в будущем". Народность в искусстве предполагает правильное понимание национальных черт характера народа, его чаяний и стремлений. Но чтобы глубоко и последовательно выразить народную точку зрения, художник должен быть человеком передового мировоззрения.

Искусство по самой природе обязано служить прогрессивным общественным идеям. Измена этим идеям не может остаться безнаказанной ни для кого, даже для гения. Белинский наглядно показал, что идейный крах Гоголя закономерно обусловил катастрофу великого художника: "...когда человек весь отдается лжи, его оставляют ум и талант".

В Письме Белинский не отрекся ни от своих прежних статей о Гоголе, ни от своей оценки его художественных произведений. Напротив, оно проникнуто чувством огромного уважения к писателю.

Белинский боролся с Гоголем - реакционным проповедником за Гоголя - великого художника, обличителя. В этом состояло принципиальное отличие позиции революционного демократа Белинского от позиции критиков-либералов, которые хотя и порицали "Выбранные места", но, не понимая истинного смысла постигшей Гоголя трагедии, готовы были с легким сердцем зачеркнуть прошлое писателя и отдать все его творчество на откуп реакции.

В 1847 году в февральской книжке "Отечественных записок" А. Д. Галахов выступил с открытым письмом к Гоголю в связи с выходом второго издания "Мертвых душ". В легковесно-фельетонной манере он вышучивал предисловие Гоголя, глубокомысленно заявляя, что оно теперь для него "важнее всей книги"*. В том же феврале 1847 года В. П. Боткин, делясь с Анненковым впечатлениями, произведенными "Выбранными местами", сообщает ему, что книга Гоголя повсеместно осуждена, и делает затем неожиданный вывод: "...русская литература брала в Гоголе то, что ей нравилось, а теперь выбросила его, как скорлупку выеденного яйца"**.

* (Отечественные записки, 1847, № 2. Критика, с. 77.)

** (П. В. Анненков и его друзья. Спб., 1892, с. 529.)

Примером такого рода критики явилась и статья Н. Ф. Павлова, опубликованная в 1847 году на страницах "Московских ведомостей" в форме открытых "Писем к Гоголю". Павлов осудил "Выбранные места", но оказался неспособным глубоко вскрыть подлинный характер постигшей Гоголя катастрофы, сосредоточив все свое внимание па выискивании отдельных ошибок, встречающихся у писателя противоречий и т. д. И на этом основании он пытался чуть ли не вообще вычеркнуть имя Гоголя из истории русской литературы.

Точка зрения Белинского была принципиально иной. Беспощадно осуждая "Выбранные места", он вместе с тем понимал, что выступление "смиренномудрого" проповедника не может зачеркнуть подвиг гениального художника. Письмо Белинского проникнуто верой в Гоголя, в его способность осознать содеянную ошибку и исправить ее. Письмо недаром кончалось призывом к Гоголю искупить свой "тяжелый грех" новыми творениями которые напомнили бы его прежние.

Замечательная особенность Белинского состояла в том, что самые отвлеченные эстетические проблемы он свободно и естественно связывал с задачами современной политической борьбы. В этом отношении его Письмо к Гоголю - ярчайший пример.

Письмо к Гоголю явилось программным документом русской революционной демократии и стало, по выражению Герцена, политическим завещанием Белинского. Оно вошло в историю как одно из самых пламенных произведений русской революционной мысли XIX века. Белинский отразил в нем гнев многомиллионных масс крепостного крестьянства, их ненависть к своим вековым угнетателям. В. И. Ленин назвал это Письмо итогом деятельности Белинского и "одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати, сохранивших громадное, живое значение и по сию пору"*.

* (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 94.)

Письмо к Гоголю не могло быть напечатано в России в течение многих десятилетий. Но, распространяясь в рукописных списках, оно очень скоро получило громадную популярность и сыграло великую роль в истории русского освободительного движения.

Гоголь был потрясен Письмом Белинского и в ответе очень резко пытался отрицать выдвинутые критиком обвинения. Но, поняв несостоятельность своих аргументов, он порвал его и написал другое. Это второе письмо от 10 августа 1847 года начиналось словами: "Я не мог отвечать скоро на ваше письмо. Душа моя изнемогала, все во мне потрясено". По тону своему и содержанию новое письмо существенно отличалось от предыдущего. Уверенность Гоголя в своей правоте и непогрешимости была поколеблена. Он теперь уже склонен признать обоснованной часть обвинений Белинского: "Бог весть, может быть, в словах ваших есть часть правды". Гоголь считает справедливым упрек критика в том, что "Выбранные места" явились результатом незнания современной России, и осознает необходимость для себя поехать в Россию и "почти сызнова узнавать все то, что ни есть в ней теперь".

Сколь сильным было впечатление Гоголя от Письма Белинского, свидетельствуют многочисленные комментарии, содержащиеся в его письмах к П. А. Плетневу, П. В. Анненкову, С. Т. Аксакову, А. П. Толстому. Общий тон этих комментариев весьма характерен. Гоголь пытается всячески ослабить принципиальную сторону спора, изыскать возможность примирения. Он пишет, например, А. П. Толстому, что Письмо Белинского "действительно, чистосердечное и с тем вместе изумительное уверенностью в непременность своих убеждений" (XIII, 368). Гоголь решает отказаться от переиздания "Выбранных мест".

Письмо Белинского привело писателя к новым поучительным размышлениям над своей книгой.

Еще в 1847 году, под свежим впечатлением Письма, Гоголь писал С. Т. Аксакову глубоко выстраданные строки: "Да, книга моя нанесла мне поражение... Она мне точно позор". И затем в том же письме он высказывает удовлетворение полученным уроком, без которого он бы не очнулся и не постиг бы своего "самоослепления", равно как и не узнал бы, "в каком состоянии находится наше общество, ни какие образы, характеры, лица ему нужны и что именно следует поэту-художнику избрать ныне в предмет творения своего" (XIII, 373, 374-375). Год спустя, незадолго перед возвращением на родину, Гоголь в письме к К. Аксакову снова касается этой темы: "В то время, когда я издавал мою книгу, мне казалось, что я ради одной истины издаю ее, а когда прошло несколько времени после издания, мне стало стыдно за многое, многое, и у меня не стало духа взглянуть на нее" (XIV, 69).

Признание того, что в Письме Белинского есть, может быть, "часть правды", вовсе не означало, что Гоголь ее принял. Религиозно-мистические настроения, которыми проникнут писатель, мешают ему до конца, решительно осудить свою книгу и заявить

о полном разрыве с теми, кто ее приветствовал. Но под влиянием Письма Белинского Гоголь начинает отказываться - хотя и с оглядкой, очень осторожно - от самых реакционных положений "Выбранных мест". Знаменательным документом в этом отношении является его "Авторская исповедь", над которой он начал работать летом 1847 года.

Это произведение, по замыслу Гоголя, должно было рассеять тот "вихрь недоразумений", который вызвали "Выбранные места из переписки с друзьями". Писатель считает необходимым оправдаться от якобы напрасно возведенных на него обвинений. Он пытается отрицать, что выступал проповедником обскурантизма и невежества, и заявляет: "Сколько я себя ни помню, я всегда стоял за просвещение народное". Он полагает также неосновательными упреки в пренебрежительном отношении к собственным художественным произведениям и к критикам, положительно их оценившим. Гоголь пишет в этой связи: "Я очень помню и совсем не позабыл, что по поводу небольших моих достоинств явились у нас очень замечательные критики, которые навсегда останутся памятниками любви к искусству, которые возвысили в глазах общества значенье поэтических созданий" (VIII, 435-436). Хотя имя Белинского нигде не названо, но, конечно, именно его имеет в виду Гоголь. Об этом, между прочим, свидетельствует и то, что в "Авторской исповеди" содержатся почти прямые текстуальные совпадения с письмом Гоголя Белинскому (июнь 1847 г.).

Письмо Белинского побудило Гоголя глубоко задуматься над многими вопросами современности. Основная идея "Выбранных мест" состояла в признании незыблемости существующих общественных отношений. Возможность каких бы то ни было перемен мыслилась Гоголем лишь при условии нерушимости господствующих устоев жизни. Еще в 1844 году он писал Анненкову: "Злой дух только мог подшепнуть вам мысль, что вы живете в каком-то переходящем веке..." (XII, 298).

Белинский заставил Гоголя по-новому взглянуть на действительность, на бурлившие вокруг него в России и Западной Европе политические события. И хотя Гоголь далек от их правильного понимания, но теперь он уже приходит к выводу, коренным образом противоречившему идее "Выбранных мест" о незыблемости и нерушимости существующих форм жизни. Ныне в его письмах, как и в начале 40-х годов, все настойчивее пробивается мысль о "современном неустройстве" и "переходной современной минуте" (XIV, 174), о своем собственном переходном состоянии (XIII, 383). В сентябре 1847 года он сообщает Анненкову: "Взгляд мой на современность только что проснулся". Новый взгляд отразился и в "Авторской исповеди" - в признанин того, что "мир в дороге, а не у пристани".

Эти строки Гоголя проникнуты ощущением необходимости важных перемен или, как он выражается, "более стройнейшего порядка". Однако пути решения проблемы представляются Гоголю совершенно неправильно. Ему кажется, что ключом к ее решению является "внутреннее строение" человека, ибо вопросы нравственные "перевешивают" политические.

Нетрудно заметить, что позиция Гоголя весьма неопределенна. Его прежние взгляды поколеблены, но кризис Гоголя имел слишком глубокие корни. Ограниченность политических и эстетических идей Гоголя этих лет определялась характерным для его мировоззрения противоречием: признавая зависимость человека от окружающей его общественной среды, он считал, что любые изменения в действительности зависят от сознания людей, от их доброй или злой воли. Не будучи в состоянии найти выход из этого заколдованного круга, Гоголь продолжает проповедовать всеобщее примирение и необходимость нравственного самоусовершенствования. В этом видит теперь Гоголь и главное назначение искусства. В одном из писем к Жуковскому он так прямо и пишет: "Искусство есть примиренье с жизнью" (XIV, 37).

Под несомненным влиянием Белинского Гоголь отказывается от роли проповедника и учителя, которую он так неудачно пытался взять на себя. В том же его письме к Жуковскому мы находим чрезвычайно важное заявление: "В самом деле, не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассуждениями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни". Это был прямой и искренний ответ на слова Белинского о том, что России "нужны не проповеди" и что тем менее пристало выступать с ними автору "Ревизора" и "Мертвых душ".

Раскаиваясь в издании "Выбранных мест", Гоголь объясняет появление этой книги теми же причинами, в результате которых он в свое время критически отнесся к своим обличительным произведениям. Вот строки из записной книжки, относящиеся к последним годам жизни писателя: "Зачем я оказался учителем? Я сам не помню. Мне показалось, что гибнет лучшее, что перо писателя обязано служить истине и беспощадное жало сатиры коснулось, вместе с искоренением злоупотреблений, и того, что должно составлять святыню..." (VII, 375).

В середине апреля 1848 года Гоголь вернулся на родину. Он решил снова засесть за второй том "Мертвых душ".

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании ссылка обязательна:
http://n-v-gogol.ru/ 'N-V-Gogol.ru: Николай Васильевич Гоголь'