Книги о Гоголе
Произведения
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

2

Существенной частью "Арабесок" явились статьи об искусстве - "Скульптура, живопись и музыка", "Об архитектуре нынешнего времени", "О малороссийских песнях" и "Несколько слов о Пушкине". Вместе с некоторыми другими статьями Гоголя они дают вполне определенное представление о нем как о литературном критике, о характере и направлении его эстетических взглядов.

Интерес к вопросам литературной критики пробудился у Гоголя еще в Нежине, в "гимназии высших наук". Мы уже упоминали дошедшее до нас его классное сочинение "О том, что требуется от критики", написанное, видимо, перед самым окончанием гимназии. Два с лишним года спустя Гоголь откликнулся рецензией на "Бориса Годунова". Над "вечным творением" Пушкина Гоголь дал вдохновенную, написанную в духе традиций романтической эстетики клятву быть верным заветам своего учителя: он клялся в том, что его души не коснется "мертвящий холод бездушного света" и в нее не проникнет "презренное чувство корысти, раболепства и мелкого самолюбия".

Много лет спустя в "Авторской исповеди", Гоголь высказал мысль, в которой зафиксировал одно из коренных, с его точки зрения, свойств искусства. Назначение искусства, сказал он, состоит в том, чтобы оно служило выражением истины, чтобы в сознании художника "жизнь сделала какой-нибудь шаг вперед и чтобы он, постигнувши современность, ставши в уровень с веком, умел обратно воздать ему за наученье себя наученьем себя" (VIII, 456). К этому обобщению Гоголя привел весь его писательский опыт. Но уже в первой половине 30-х годов он близко подходил к осознанию великого общественного предназначения художественного творчества.

В "Арабесках" Гоголь воспевает красоту мира и все прекрасное в человеке. Искусство - вечный источник прекрасного и потому должно служить человеку, оберегая его от корысти и житейской суеты, обращая его душу к высокому и идеальному.

Тем же 1831 годом помечена статья "Скульптура, живопись и музыка", позднее включенная Гоголем в "Арабески". "Три чудные сестры", "три прекрасные царицы мира" призваны к тому, чтобы "украсить и усладить мир". Сопоставляя эти три вида искусства, Гоголь отдает предпочтение музыке, полагая, что она способна наиболее активно воздействовать на жизнь и выражать стремительный порыв человеческого духа. Вот почему именно музыку Гоголь считает "принадлежностью нового мира", ибо "никогда не жаждали мы так порывов, воздвигающих дух, как в нынешнее время" (VIII, 12). За этими словами в черновом варианте статьи следует выразительная характеристика современности: "...на нас наступает, нас давит меркантиль<ность>..." (VIII, 577). Задача искусства - бороться за нравственное очищение человека. И Гоголь обращается к музыке с призывом чаще будить "меркантильные души" и гнать "этот холодно ужасный эгоизм, силящийся овладеть нашим миром".

В еще незрелой, идеалистической форме здесь выражена мысль, имевшая для Гоголя исключительное значение: искусство не может абстрагироваться от жизни, оно должно отвечать ее потребностям и служить человеку. Эту мысль Гоголь глубоко выразил в статье о картине Брюллова "Последний день Помпеи". Выдающееся значение этого полотна он видит в том, что мастер сумел в центре избранного им трагического сюжета поставить не хаос и разрушение, не ужас и содрогание, а вечное торжество жизни и красоты. "...У Брюллова является человек, чтобы показать всю красоту свою, все верховное изящество своей природы"; несмотря на трагизм событий, "нет ни одной фигуры у него, которая бы не дышала красотою, где бы человек не был прекрасен" (VIII, 111).

Взгляды Гоголя на искусство отличаются пока еще романтической патетикой. Суждения его резки, оценки - прямолинейны. Во всем этом угадывалась свойственная молодости запальчивость, отнюдь не всегда учитывавшая сложность и противоречивость явления. Гоголю импонирует яркость и контрастность красок романтической поэзии и живописи. Его увлекает возможность внезапной сменой красок потрясти зрителя или читателя, произвести эффект.

Уместно бы здесь еще раз напомнить слова Гоголя об "истинном эффекте, который заключен в резкой противоположности", и красоте, которая "никогда не бывает так ярка и видна, как в контрасте" (VIII, 64).

Романтическое сознание молодого Гоголя отличалось резко выраженной гражданственностью. Рано возникшее в писателе ощущение трагической неустроенности жизни толкало его к раздумьям о причинах повсеместно торжествующей дисгармонии, вечного "раздора" между мечтой человека о счастье и невозможностью ее осуществить. Гоголь страстно искал путей к гармонии земного существования и видел в художественном творчестве мощный рычаг к ее достижению. Свойственное романтизму восторженное поклонению искусству, убеждение в его безграничных возможностях содействовать очищению человеческой души от всей скверни и дроби повседневной антипоэтической действительности - все это весьма импонировало Гоголю и вполне соответствовало его собственному мироощущению.

Романтический идеал Гоголя формируется на основе критического отношения к современной действительности и вступает с ней в непримиримый конфликт. Поэтизация личности вела к утверждению культа художника-творца, пекущегося о благе всех людей. Образ поэта-художника предстает воплощением нравственной силы, душевной стойкости, гуманизма. Эстетическая сфера и социальная всегда у Гоголя взаимосвязаны. Искусство осознавалось им как очень сильное орудие нравственного воспитания людей, способное отвратить их от зла, от пошлости и мелочного практицизма, а также возбудить в них порыв к самосовершенствованию, к красоте, к идеалу.

Разделяя в первой половине 30-х годов некоторые принципы романтизма, Гоголь вместе с тем остался чужд тому пафосу субъективизма и отрешенности от объективной действительности, который был характерен для многих романтиков, русских и западноевропейских. Он восторженно оценивает "чудную, магическую силу" романтических поэм "необъятного" Пушкина, "напитанных Кавказом, волею черкесской жизни и ночами Крыма" (VIII, 51), но с серьезными оговорками принимает поэзию И. И. Козлова. Отмечая несомненную одаренность этого поэта, Гоголь, однако же, корит его за чрезмерную сосредоточенность на малом мире своей собственной души, за отрешенность его творчества от большого мира "внешней жизни". "Он весь в себе", - пишет Гоголь. И эта самоизоляция имеет своим следствием неотвратимое обеднение и истощение всей художественной плоти его стихотворчества: "Лица и герои у него только образы, условные знаки, в которые облекает он явления души своей" (VIII, 154). Гоголь воспринимал романтизм не безоговорочно, он тонко и точно улавливал не только сильные его стороны, но и слабые, мешавшие художнику в полной мере раскрыть многообразие и противоречия реального мира.

В формировании эстетических взглядов Гоголя, как и Белинского, большую роль сыграл Пушкин - художник и критик. Статья Гоголя "Несколько слов о Пушкине", которую он начал писать в 1832 или 1831 году, представляет огромный интерес. В этом выдающемся теоретическом выступлении Гоголя не только впервые раскрывается общенародное значение творчества Пушкина, но и затрагивается ряд важнейших вопросов эстетики: реализма и народности, формы и содержания.

Прежде всего по-новому ставится в статье проблема отношения искусства к действительности. Само понятие действительности приобретает уже у Гоголя конкретное общественное содержание. Художник должен, по мнению Гоголя, изображать жизнь такой, какова она есть. Достоинство поэм Пушкина Гоголь видит в том, что поэт "предался глубже исследованию жизни и нравов своих соотечественников". Величие произведения искусства и обусловливается тем, в какой мере художнику удалось выразить "дух народа". Отсюда и знаменитое определение народности (национальности - в терминологии Гоголя): "...истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами" (VIII, 51).

Белинский назвал статью Гоголя "замечательной" и часто цитировал эти строки. В статье "Русская литература в 1841 году" он писал о них: "Я не знаю лучшей и определеннейшей характеристики национальности в поэзии, как ту, которую сделал Гоголь в этих коротких словах, врезавшихся в моей памяти..." (V, 558).

Еще в предшествующих критических выступлениях Гоголь отстаивал положение об активном воздействии искусства на жизнь, на формирование характера человека. В статье о Пушкине эта мысль получает дальнейшее развитие.

В черновом варианте статьи есть интересное рассуждение Гоголя, не вошедшее, вероятно, по цензурным причинам, в окончательный текст, напечатанный в "Арабесках": "И если сказать истину, то его (Пушкина. - С. М.) стихи воспитали и образовали истинно благород<ные> чувства, несмотря на то, что старики и богомольные тетушки старались уверить, что они рассеивают вольнодумство..." (VIII, 602). Действительность, по мнению Гоголя, является источником, из которого художник черпает содержание для своих произведений. В свою очередь искусство влияет на действительность, на развитие общества. Но плодотворным это влияние может быть лишь в том случае, если произведение выражает "благородные чувства".

Активная направленность эстетики Гоголя особенно ярко выражена в его полемике против "светской" критики, толкавшей писателей на идеализацию действительности, на изображение лишь "необыкновенных" ее явлений.

В той же статье "Несколько слов о Пушкине" Гоголь сопоставаяет "чинного заседателя" и "дикого горца", зарезавшего своего врага, и при этом замечает, что горец "более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом, посредством справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ". Однако не только романтический горец, но и прозаический судья имеет право на внимание писателя, поскольку оба они - "явления, принадлежащие к нашему миру". Больше того, подлинный поэт должен был бы прежде всего изобразить судью, представляющего собой явление повседневное, "обыкновенное" и потому особенно нетерпимое. На эту повседневность, столь мучительную для простого человека, и должно с негодованием обрушиться искусство.

Гоголь вместе с Белинским, хотя и независимо от него, реабилитировал "низкую", "обыкновенную" натуру. Борясь с реакционной романтической эстетикой, писатель как бы снимал с пьедестала поэзию "необыкновенного", снижал ее и неизменно подчеркивал, что внимание художника должно быть сосредоточено прежде всего на "предмете обыкновенном". Этот эстетический принцип служил теоретической основой критического осмысления действительности. Он проходит через всю творческую жизнь Гоголя - писателя и критика. Позднее, в седьмой главе "Мертвых душ", Гоголь, формулируя свое эстетическое кредо, с иронией упоминает современный суд, который не признает, что "равно чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых", и не способен понять, что "много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл создания". К этой теме обращается Гоголь и во второй редакции "Портрета", изданной почти одновременно с "Мертвыми душами". Старик художник благословляет своего сына, начинающего самостоятельную жизнь в искусстве, и завещает ему истину, которую он постиг в итоге многолетнего труда, ценой тяжких ошибок и неудач: "Нет... низкого предмета в природе. В ничтожном художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь чистилище его души" (III, 135).

В эстетическом мышлении Гоголя времен "Арабесок" совмещались различные, порой противоречивые тенденции. Восприняв некоторые элементы романтической эстетики, он вместе с тем во многом противостоял ей - и как теоретик и, особенно, как художник, к середине 30-х годов все более уже тяготевший к реализму.

Но и собственно романтические тенденции гоголевской эстетики отличались своеобразием. Западная, в частности немецкая, романтическая эстетика утверждала в качестве непреложного закона извечный конфликт между действительностью и искусством- конфликт безысходный, из которого, как правило, выхолащивалось общественное содержание. Художественное творчество рассматривалось как некая самостоятельная, независимая от действительности, область духовной жизни человека. Для Гоголя характерен был взгляд на искусство как на моральную силу, способную оказать великие услуги обществу. Он вообще верил в магическую силу морального воздействия на человека. Гоголь видел неразрывную и плодотворную связь искусства и жизни*. В этом "контрапункте" как бы скрещивались разнородные тенденции его эстетики, в которой совмещались элементы романтизма (особенно в начале пути) и реализма.

* (См.: Канунова Ф. Некоторые особенности реализма Н. В. Гоголя. Изд-во Томского университета, 1962, с. 23-32.)

Гоголь был проникнут сознанием величайшей ответственности писателя перед народом, перед историей. Вслед за Пушкиным и Белинским он содействовал утверждению взгляда на литературу как на общенациональное дело.

В "Авторской исповеди" Гоголь рассказывал, что он лишь тогда решился стать писателем, когда убедился в своей способности на этом поприще "служить земле своей". Гоголь неутомимо, подвижнически трудился над каждым своим произведением. "Обращаться с словом, - предостерегал он, - нужно честно" (VIII, 231). Гоголь сравнивал писателя, пытающегося оправдать несовершенство своей работы каким-нибудь "независимым от него обстоятельством", с неправедным судьей, который берет взятки и торгует правосудием, ссылаясь на большое семейство.

Итак, назначение художника состоит в самоотверженном служении добру, истине, народу. Поэты, говорил Гоголь, "исходят из своего народа. Это-огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил его" (VIII, 407). Отсюда вытекает другое важнейшее требование Гоголя: искусство по самой природе своей должно быть органически связано с современностью, писатель обязан быть "разрешителем современных вопросов" даже тогда, когда он обращается к исторической теме. Гоголь однажды писал поэту Н. М. Языкову: "Заставь прошедшее выполнить свой долг, и ты увидишь, как будет велико впечатление. Пусть-ка оно ярко высунется для того, чтобы вразумить настоящее, для которого оно и существует. Выведи картину прошедшего и попрекни кого бы ни было в прошедшем, но таким образом, чтобы почесался в затылке современник" (XII, 378).

Этому принципу, как мы знаем, Гоголь был верен и как художник.

В "Арабески" была включена еще одна, очень значительная для понимания эстетической позиции этого писателя статья - "О малороссийских песнях". Ее смысл и значение гораздо шире предмета, обозначенного в заглавии. Статья эта существенна, в частности, для уяснения некоторых аспектов гоголевской концепции народности.

Гоголь был знатоком и собирателем произведении народного творчества, особенно народной поэзии. Следы этого увлечения мы хорошо ощущаем в его художественных произведениях - "Вечерах", "Тарасе Бульбе", а также в "Книге всякой всячины, или Подручной энциклопедии", куда он начиная с 1826 года в течение ряда лет заносил свои фольклорные находки. От Гоголя осталось большое и во многих отношениях ценное собрание народных песен. В 1831 году критик Орест Сомов писал известному этнографу М. А. Максимовичу: "У Гоголя есть много малороссийских песен, побасенок, сказок и пр. и пр., коих я еще ни от кого не слыхивал, и он не откажется поступиться песнями доброму своему земляку... Он - человек с отличными дарованиями и знает Малороссию, как пять пальцев"*. Известно, что Гоголь нередко снабжал песнями Максимовича. В письме к И. Срезневскому в 1834 году Гоголь сообщает: "Около 150 песен я отдал прошлый год Максимовичу, совершенно ему неизвестных" (X, 300). Одно время Гоголь вместе с Максимовичем предполагал даже издать сборник народных песен. "Соединившись вместе, - писал он ему, - мы такое удерем издание, какого еще никогда ни у кого не было" (X, 302). К сожалению, замысел этот так и не осуществился.

* (Шенрок В. Материалы..., т. III, с. 537.)

В статье "О малороссийских песнях" Гоголь высказывает ряд интересных соображений о художественном своеобразии и степени исторической достоверности народной песни, также и о том, какую пользу она принесет историку и писателю. Современные Гоголю этнографы по-разному оценивали меру историзма произведений этого жанра. Одни ученые видели в каждой песне чуть ли не документальное отражение конкретных исторических событий. Другие, напротив, отрицали какую бы то ни было историческую подоснову в этих произведениях. Гоголь отвергал обе крайности. Народная песня для него - "живая, говорящая, звучащая о прошедшем летопись". В этом отношении, подчеркивает Гоголь, песни Малороссии - все: и поэзия, и история, и отцовская могила. Кто не сумел глубоко ощутить их прелести, тот многого не узнает

о протекшем быте этой цветущей части России. Историк отнюдь не должен искать в них подтверждения конкретных исторических событий или их точных хронологических обозначений. "Но когда он захочет узнать верный быт, стихии характера, все изгибы и оттенки чувств, волнений, страданий, веселий изображаемого народа, когда захочет выпытать дух минувшего века, общий характер всего целого и порознь каждого частного, тогда он будет удовлетворен вполне; история народа разоблачится перед ним в ясном величии" (VIII, 91).

С этой точки зрения песни Малороссии вполне могут быть названы историческими.

В фольклорной песне запечатлены черты национального характера, внутренняя жизнь народа, его философия и психология. Однако не каждый народ, по мнению Гоголя, в силах создать поэзию, по которой можно было бы изучать его историю - подобно тому, как не является уделом каждой нации великая народная поэзия. Лишь народы, имеющие героическое прошлое, способны создать такую поэзию, "если натиски насилий и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть и вынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе и нигде выразиться, как только в его песне" (VIII, 97).

Меру общественной значимости и художественной зрелости устного творчества народа Гоголь ставит в зависимость от того, каким историческим содержанием было насыщено его прошлое, как проявлялись черты его национального характера в периоды трагических испытаний. Героическое прошлое украинского народа, его многовековая борьба за независимость - все это нашло свое глубокое отражение в устной поэзии этого народа, ставшей его историческим и художественным памятником.

Гоголь видел в народной песне вполне надежный и достоверный исторический источник, в некоторых отношениях даже более важный, чем летописи и другие документально-исторические материалы. "Моя радость, жизнь моя! песни! как я вас люблю! - писал он Максимовичу. - Что все черствые летописи, в которых я теперь роюсь, перед этими звонкими, живыми летописями" (X, 284). В другом письме, к Срезневскому: "Я к нашим летописям охладел, напрасно силясь в них отыскать то, что хотел бы отыскать" (X, 298). Что же он искал? Не частные исторические подробности, а непосредственное отражение духа народной жизни, быта и психологии народа, его чаяний, его идеалов. В этом отношении народная песня давала воображению художника богатейший материал. "Это народная история, - писал Гоголь, - живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа" (VIII, 90).

Статья "О малороссийских песнях" расширяет наше представление о гоголевской концепции народности, теоретически обоснованной им в статье "Несколько слов о Пушкине". Новый и весьма существенный элемент этой концепции состоит в том, что в понятие народности включается момент активной жизнедеятельности народа в борьбе за свое национальное самоутверждение. Истинная сущность характера народа наиболее полно раскрывается в период кризиса, когда подвергаются испытанию свобода и независимость народа. Такие периоды особенно интересны художнику, ибо они позволяют с наибольшей полнотой выявить душевные силы народа, красоту и величие его национального характера.

* * *

Статьями в "Арабесках" далеко не исчерпывается литературно-критическое наследие Гоголя 30-х годов. В эту пору он написал еще ряд статей, весьма существенно дополняющих наше представление о Гоголе-критике. Уже к середине 30-х годов Белинский имел все основания видеть в Гоголе серьезного союзника в борьбе против реакционной критики. В этом отношении первостепенное значение имеет статья Гоголя "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году", открывшая критический отдел первой книги пушкинского "Современника".

Следует прежде всего подчеркнуть исключительную злободневность, какую имела для своего времени гоголевская статья. В конце 20-х и начале 30-х годов журналы в России становились важнейшей ареной общественно-политической и литературной деятельности. Передовые силы русского общества видели в журнале трибуну, с которой можно было в границах, допускаемых цензурой, выражать свои взгляды на самые животрепещущие явления жизни и искусства. Гоголь недаром начинал статью утверждением, что журнальная литература - "эта живая, свежая, говорливая, чуткая литература" - "ворочает вкусом толпы" и так же необходима для государства, как пути сообщения. Эти строки были впоследствии оценены Белинским как свидетельство того, что "Современник" "имеет настоящий взгляд на журнал" (II, 180).

Гоголь был не доволен состоянием современной ему "журнальной деятельности". И главным образом потому, что она, по его мнению, слишком отвлечена от реальных потребностей действительности, от "живого современного движения" и оказывает еще слабое влияние на развитие общества. Многие журналы не выполняют той роли, для которой предназначены: они погрязли в мелких интригах и меркантильных интересах, обнаруживая полное равнодушие к судьбам отечества и искусства.

В своей статье Гоголь всесторонне осветил вопрос об общественной роли литературы и критики. Главный удар был направлен Гоголем против "Библиотеки для чтения", центра "торгового направления" в журналистике.

За первые два года своего существования "Библиотека для чтения" вполне обнаружила свое реакционное лицо. Ее редактор Сенковский вскоре после начала издания журнала повел его в воинственно-охранительном направлении. Вместе с Булгариным и Гречем он образовал пресловутый "журнальный триумвират" откровенно вставший на защиту идеологической реакции.

"Библиотека для чтения" была задумана издателем Смирдиным как сулившее большие выгоды коммерческое предприятие, и пытался привлечь к журналу широкий круг виднейших писателей. На первых порах, пока политическая линия нового издания еще не была ясно определена, в нем участвовал Пушкин; в числе сотрудников в первой книжке журнала был обещан и Рудый Панько. Однако ни одной строки Гоголя в "Библиотеке" так и не было напечатано.

Некоторые передовые писатели, согласившиеся сотрудничать в "Библиотеке для чтения", не были чужды иллюзиям, что она явится относительно свободной и независимой трибуной общественного мнения. Но уже первые номера журнала рассеяли все возможные сомнения на этот счет. "Библиотека" была отдана на откуп Сенковскому, который стал не только редактором, но и единовластным хозяином журнала. В своей статье "О движении журнальной литературы" Гоголь писал по этому поводу: "С выходом первой книжки публика ясно увидела, что в журнале господствует тон, мнения и мысли одного (курсив Гоголя. - С. М.), что имена писателей, которых блестящая шеренга наполнила полстраницы заглавного листка, взята была только напрокат, для привлечения большого числа подписчиков" (VIII, 157). Своими беспринципными статьями, гаерскими фельетонами, наконец редакторским произволом Сенковский добился того, что значительная часть писателей, первоначально объявленных сотрудниками "Библиотеки", тотчас же охладела к новому журналу, а вскоре и порвала с ним.

Первым среди них оказался Гоголь.

10 января 1834 года А. В. Никитенко записал в своем дневнике: "На Сенковского поднялся страшный шум. Все участники в "Библиотеке" пришли в ужасное волнение... У меня сегодня был Гоголь-Яновский в великом против него негодовании"*. Но еще задолго до этого инцидента у Гоголя сложилось вполне определенное отношение к Сенковскому. Например, в письме к М. П. Погодину от 20 февраля 1833 года, касаясь только что вышедшего альманаха "Новоселье", Гоголь иронически рекомендует прочитать фельетон Барона Брамбеуса и при этом добавляет: "Сколько тут и подлости, и вони, и всего" (X, 263). В письмах Гоголя мы часто встречаемся с очень резкими отзывами о "брамбеусине" и "грязных сочинениях Барона".

* (Никитенко А. В. Дневник в 3-х т. М., 1955, т. I, с. 133.)

Откровенно-реакционная политическая позиция "Библиотеки для чтения" определяла и ее эстетическую программу. Для этого журнала было характерно враждебное отношение к прогрессивным, реалистическим явлениям русской литературы. На страницах "Библиотеки" восторженно оценивались сочинения Булгарина, Греча, Кукольника, Загоскина и вместе с тем постоянной мишенью для зубоскальства служили имена Пушкина и Гоголя, Лермонтова и Белинского. Пожалуй, ни одно печатное издание в России с такой изуверской методичностью и постоянством не глумилось над произведениями Гоголя, как это делала "Библиотека для чтения".

В статье "О движении журнальной литературы" Гоголь прежде всего подверг критике реакционное направление "Библиотеки" и коснулся ряда других современных ему органов печати, резко выступив против "Северной пчелы", "Сына отечества", "Литературных прибавлений к "Русскому инвалиду".

Первая книга "Современника" со статьей Гоголя получила цензурное разрешение 31 марта 1836 года и вышла в свет в середине апреля. Незадолго перед тем в ряде номеров журнала "Телескоп" печаталась большая статья Белинского "Ничто о ничем"*. Сопоставление обеих статей приводит к выводу о несомненной близости взглядов Гоголя и Белинского на существенные вопросы русской литературы и критики.

* (Телескоп, 1836, ч. XXXI, № 1 (ценз. разр. 2 января); № 2 (ценз. разр. 22 февраля); № 3 (ценз. разр. 5 марта); № 4 (ценз. разр. 17 марта).)

Статья Белинского представляла собой обзор современной журнальной литературы и развивала ряд теоретических положений, впервые поставленных критиком еще в "Литературных мечтаниях" и в статье "О русской повести и повестях Гоголя". Основной тезис Белинского сводится к следующему: "Литература есть народное самосознание, и там, где нет этого самосознания, там литература есть скороспелый плод, или средство к жизни, ремесло известного класса людей" (II, 50). Такова исходная позиция критика в оценке деятельности журналов.

Белинский, как после него и Гоголь, начинает свое обозрение с "Библиотеки для чтения". Эта часть статьи, напечатанная во второй книжке "Телескопа" (цензурное разрешение 22 февраля 1836 г.), была, несомненно, известна Гоголю до появления в свет его статьи "О движении журнальной литературы". Белинский подробно анализирует причины "популярности" "Библиотеки для чтения". Важнейшая из них, по его мнению, состоит в "провинциальности" журнала - т. е. в его стремлении угождать вкусам провинциального мещанства.

Рассуждение о "провинциальном" характере "Библиотеки для чтения" почти буквально было повторено и Гоголем. Причем в первоначальных набросках своей статьи Гоголь более подробно и притом еще ближе к тексту Белинского развивал эту мысль (ср. VIII, 519-520).

Популярность Сенковского в определенных слоях провинциального дворянства и чиновничества высмеял Гоголь, как известно, и в "Ревизоре". В сцене вранья в третьем акте Хлестаков выдает себя за автора знаменитых оперных и драматических сочинений, а также статей Брамбеуса. Ничто не произвело на Анну Андреевну столь сильного впечатления, как именно это последнее имя. В радостном умилении она воскликнула: "Скажите, так это вы были Брамбеус?"

Сравнительно с другими журналами "Библиотека для чтения" в 30-е годы прошлого века имела самое большое количество подписчиков. Белинский показал, что эта популярность достигалась жульническими средствами: "азиатским самохвальством" Сенковского и прямым обманом. Об этих нравах "Библиотеки" говорил и Гоголь.

Писатель разделял общую оценку Белинским позиции "Библиотеки для чтения", оба утверждали, что журнал этот насаждает беспринципную, недобросовестную критику, развращающую общество и в политическом существе своем ничем не отличающуюся от критики Булгарина.

Близость исходных позиций Белинского и Гоголя сказывается отчасти и в оценке "Московского наблюдателя"*.

* (Об отношениях Гоголя с "Московским наблюдателем" см. статью Н. Мордовченко "Гоголь и журналистика 1835-1836 гг." в кн.: Н. В. Гоголь. Материалы и исследования, т. II, с. 106-150.)

Этот журнал был основан в начале 1835 года бывшими сотрудниками "Московского вестника" и "Европейца" - М. П. Погодиным, С. П. Шевыревым, А. И. Кошелевым и другими.

С большинством участников "Московского наблюдателя" Гоголь находился в личных дружеских отношениях. С самого начала предполагалось и его сотрудничество в журнале. На этот счет вел с ним переговоры Погодин. Гоголь возлагал на новое издание серьезные надежды. Главное назначение журнала писатель видел в том, что он должен стать идейно-эстетическим противовесом "торговому направлению" реакционной петербургской журналистики - Булгарину, Гречу, Сенковскому. В письме к Погодину Гоголь называет "Московский наблюдатель" "нашим журналом" и настойчиво рекомендует ряд мер, необходимых для того, чтобы поставленные перед ним задачи были успешно выполнены. Гоголь советует сделать книжку журнала обязательно дешевой, доступной широкому кругу читателей, и тем самым "сколько-нибудь оттянуть привал черни к глупой "Библиотеке". Он настаивает, и это особенно важно, чтобы журнал был боевым, сатирическим изданием: "Да чтобы смеху, смеху, особенно при конце. Да и везде недурно нашпиговать им листки. И главное, никак не колоть в бровь, а прямо в глаз" (X, 341).

Надеждам Гоголя не довелось сбыться. "Московский наблюдатель" не стал идейным противовесом торговой журналистики. Советы Гоголя не были приняты во внимание. Реакционно-идеалистическая позиция сказалась вполне определенно уже с самого начала издания журнала. Белинский, как и Гоголь, сразу отметил, что журнал не оправдал возлагаемых на него надежд: "Наши надежды разлетелись в прах!.."

В статье "Ничто о ничем" Белинский говорит о свойственной "Московскому наблюдателю" "близорукости", отсутствии в нем "физиономии", "характера". Этот же недостаток подчеркивает и Гоголь. В статье "О движении журнальной литературы" он критикует "Московский наблюдатель" за отсутствие в нем ясно выраженного направления, принципиальной линии, живой связи с современностью или, как выражается писатель, "современной живости".

Особенно интересна оценка Гоголем программной статьи Шевырева "Словесность и торговля", которой открывалась первая книжка "Московского наблюдателя" за 1835 год. Шевырев выступал здесь против "торгового направления" в литературе с позиций "светской" критики и поэтому, по словам Гоголя, "обратил внимание не на главный предмет". Шевырев "гремел, - пишет Гоголь, - против пишущих за деньги, но не разрушил никакого мнения в публике касательно внутренней ценности товара". Критик "Московского наблюдателя" оказался неспособным правильно решить задачу, за которую взялся. Очень тонко и проницательно вскрыл Гоголь самое уязвимое в позиции Шевырева - его "аристократическое" отношение к литературе. Главную ошибку Шевырева Гоголь видел в том, что, критикуя "униженное направление литературы", он не смог стать на точку зрения "бедных покупщиков" и все внимание сосредоточил, на "продавцах". Между тем должно было бы, по мнению Гоголя, "показать, в чем состоит обман, а не пересчитывать их барыши". Вот почему статья Шевырева ни в какой степени не поколебала "Библиотеки для чтения": "выходка Московского наблюдателя скользнула по Библиотеке для чтения, как пуля по толстой коже носорога, от которой даже не чихнуло тучное четвероногое" (VIII, 169).

Эти мысли Гоголя обнаруживают поразительное сходство с положениями, незадолго до того излагавшимися Белинским в статье "О критике и литературных мнениях "Московского наблюдателя", в которой, впрочем, гораздо глубже, чем это мог сделать Гоголь, была раскрыта принципиальная ошибочность позиции Шевырева*.

* (Первая половина статьи Белинского "О критике и литературных мнениях "Московского наблюдателя" появилась в пятой книжке "Телескопа" за 1836 год (ценз. разр. от 21 марта) и была, разумеется, известна Гоголю до выхода в свет "Современника" с его собственной статьей.)

Через всю статью Белинского "Ничто о ничем" проходит мысль о великой общественной роли литературной критики. Без критики немыслим никакой журнал, критика "должна составлять душу, жизнь журнала". Эти общие положения были конкретизированы Гоголем. Он порицает современную критику за ее невнимание к серьезным общественным проблемам, за ее равнодушие к судьбам русской литературы, наконец - за легкомысленное отношение к своим обязанностям. "Журнальная критика, - писал Гоголь, - по большей части была каким-то гаерством". Несколько более резких замечаний на этот счет содержится в черновых набросках статьи Гоголя, не вошедших в журнальный текст. Неудовлетворительное состояние современной критики он там прямо связывает с именами Булгарина, Сенковского и Греча. Гоголь мечтает о критике - "неподкупном, строгом судье". Критик - "не есть паяц, который обязан смешить публику", критик должен быть проникнут сознанием огромной важности своего дела и ответственности за него.

Статья Гоголя привлекла к себе всеобщее внимание. Она, по свидетельству И. И. Панаева, "наделала большого шуму в литературе и произвела очень благоприятное впечатление на публику"*. Напечатанная в "Современнике" анонимно, статья была многими воспринята как программное выступление редакции журнала.

* (Панаев И. И. Литературные воспоминания. М.. 1950, с. 141.)

Издание "Современника" было поставлено в очень жесткие цензурные условия. Под страхом немедленного закрытия журнала Пушкину было запрещено касаться политики и вообще сколько-нибудь злободневных вопросов. Такая крайне суженная программа "Современника" ни в коей мере не отвечала стремлениям Пушкина, давно мечтавшего об издании общественно-политического журнала, адресованного широкому кругу читателей и способного оказывать "свое влияние на порядок вещей". В свое время Пушкин охладел к "Литературной газете" именно ввиду того, что навязанная ей программа была ограничена кругом эстетических проблем и почти исключала возможность обсуждения вопросов политического характера.

Приступая к изданию "Современника", Пушкин надеялся постепенно изменить санкционированное сверху направление журнала и превратить его в боевой орган передовой общественной мысли. Но первая же книга "Современника" вызвала шумные толки. Главной причиной тому явилась статья Гоголя "О движении журнальной литературы", прозвучавшая как острый политический памфлет, направленный против реакционной журналистики. Опасаясь неприятных последствий для журнала, Пушкин оказался вынужденным пойти на своеобразный и сложный тактический маневр.

В третьей книге "Современника" было напечатано "Письмо к издателю" от некоего провинциала из Твери А. Б. Давно уже установлено, что "Письмо" это принадлежит перу Пушкина.

В исследовательской литературе нередко высказывалась ошибочная мысль, будто Пушкин был принципиально не согласен со статьей Гоголя и ее помещение в "Современнике" якобы даже "вызвало его неудовольствие". Эта точка зрения исходит из предположения, что статья "О движении журнальной литературы" не была одобрена издателем "Современника", а ее появление в свет явилось для него неожиданностью*.

* (См., например: Гинзбург Л. Я. "Библиотека для чтения" в 1830-х годах. - В кн.: Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1950, с. 336. Здесь повторяется давняя неаргументированная версия, будто бы статья Гоголя была напечатана в "Современнике" Плетневым и Вяземским "без ведома Пушкина".)

Подобное предположение ошибочно. Пушкин, несомненно, читал в рукописи статью Гоголя и дал согласие на ее публикацию, хотя и считал некоторые содержавшиеся в ней формулировки несвоевременными.

По свидетельству Н. Тихонравова, М. П. Погодин в 1853 году рассказывал, что "Пушкин сообщал ему (Погодину. - С. М.) о невозможности напечатать некоторые, очень игривые выражения в статье "О журнальной литературе"*. Многие из этих "игривых", т. е. очень резких, памфлетных выражений, содержавшихся в первоначальном варианте статьи, были, очевидно, по совету Пушкина, Гоголем устранены или ослаблены. Но и в печатном тексте остались некоторые "выражения", которые не нравились издателю "Современника".

* (Соч. Н. В. Гоголя. 10-е изд./Под ред. Н. Тихонравова. М., 1889. Примеание. т. V, с. 651.)

Автор "Письма к издателю" называет статью "О движении журнальной литературы" "несколько сбивчивой", но признает, что в ней изложено "остроумно, резко и прямодушно весьма много справедливых замечаний" (12, 94).

Не возражая по существу полемики, Пушкин, однако, находил излишней чрезмерную горячность и "ожесточение" Гоголя, что могло создать впечатление, будто "Современник" решил "следовать по пятам" за "Библиотекой для чтения". А это сужало, по мнению Пушкина, задачи нового журнала и, кроме того, могло сразу же насторожить цензуру в отношении его общего направления.

Еще до выхода в свет первой книги "Современника" Сенковский в одном из своих критических фельетонов сообщал о предстоящем издании Пушкиным "бранно-периодического альманаха", который "учреждается нарочно против "Библиотеки для чтения" с явным и открытым намерением - при помощи божьей уничтожить ее в прах"*. Таким образом, еще до появления "Современника" Сенковский видел в нем своего потенциального противника и пытался заранее втянуть Пушкина в журнальную борьбу либо заставить его отказаться от издания журнала. Отлично разгадав шантажистскую тактику Сенковского, Пушкин решил пока игнорировать "Библиотеку для чтения", не втягиваться прежде времени в полемику с ней и представить "круг действий" своего журнала "более обширным". Этому намерению отчасти противоречила статья Гоголя. Вот почему в заметке "От издателя", сопровождавшей "Письмо" А. Б., указывалось, что статья "О движении журнальной литературы", в которой мнения выражены "с юношеской живостью и прямодушием", "не есть и не могла быть программою "Современника".

* (Библиотека для чтения, 1836, № 4. Литературная летопись, т. XV, с. 67.)

Действительное отношение Пушкина к "Библиотеке" не вызывало никакого сомнения*. Говоря о недостаточной обоснованности нападений Гоголя на Сенковского, А. Б. лукаво отмечает следующие достоинства его журнала: "сметливость", "аккуратность" в выпуске номеров, "разнообразие статей", "полноту книжек", "свежие новости европейские", отчеты "о литературной всячине". За этой "похвалой" мы явно чувствуем тонкую пушкинскую иронию и даже издевку. Ведь эти "достоинства" "Библиотеки" не отрицались и Гоголем. А. Б. защищал "Библиотеку для чтения" столь двусмысленно, что по существу не смягчал, а еще более усиливал основные обвинения, выдвинутые против нее Гоголем.

* (Еще до начала издания "Современника" Пушкин отказался от сотрудничества в "Библиотеке для чтения" и очень выгодных условий, предложенных ему Смирдиным. По этому поводу Пушкин писал П. В. Нащокину: "...Сенковский такая бестия, а Смирдин такая дура, - что с ними связываться невозможно" (16, 73).)

В высшей степени примечательно, что Пушкин решил выступить от имени некоего "тверского помещика", а не от своего собственного. Эта литературная мистификация далеко не случайна. Дело в том, что позиция А. Б. отнюдь не во всем была тождественна подлинным взглядам самого Пушкина. В. В. Гиппиус справедливо заметил, что к письму А. Б. нельзя относиться, как к точному изложению взглядов Пушкина, как к его "критико-публицистическому кредо"*. С Гоголем полемизирует не Пушкин, а выдуманный им образ простодушного "тверского помещика". И этим обстоятельством сознательно ослаблялась острота полемики. Пушкин не оспаривал основных тезисов гоголевской статьи, он лишь хотел, чтобы ей не было придано программного значения. Характерно, что Белинский, вспоминая несколько лет спустя статью "О движении журнальной литературы", свидетельствовал, что Пушкин с ней "был совершенно согласен" (V, 577).

* (Гиппиус В. В. Литературное общение Гоголя с Пушкиным. - Ученые записки Пермского университета. Отдел общественных наук. Вып. II. Пермь 1931, с. 115.)

В "Письме" А. Б. есть и одно важное возражение Гоголю. Автор статьи "О движении журнальной литературы" упрекается в том, что он не упомянул в своем обзоре Белинского, который "обличает талант, подающий большую надежду". В опубликованном на страницах "Современника" тексте статьи Гоголя имя Белинского действительно отсутствует. Правда, в одном из первоначальных черновых ее набросков имелись строки, близкие по своему содержанию к характеристике, которую дал Белинскому А. Б.: "В критиках Белинского, помещающихся в Телескопе, виден вкус, хотя еще не образовавшийся, молодой и опрометчивый, но служащий порукою за будущее развитие, потому что основан на чувстве и душевном убеждении. - При всем этом в них много есть в духе прежней семейственной критики, что вовсе неуместно и неприлично, а тем более для публики" (VIII, 533).

Как видим, оценка Гоголем Белинского в общем положительна, хотя в ней содержатся и некоторые существенные оговорки. Духом "семейственной критики" Гоголь ошибочно называл последовательную, принципиальную идейную борьбу Белинского против "Московского наблюдателя". Суть дела в том, что реакционный характер "Московского наблюдателя" и опасность его идей для развития русской литературы были Белинскому гораздо яснее, чем Гоголю.

В печатном тексте своей статьи Гоголь снял замечание о Белинском. Давно высказано предположение, будто бы это было вызвано тем, что Гоголь счел для себя неудобным писать в пушкинском журнале о критике, который незадолго перед тем объявил его, Гоголя, главой современной литературы.

Но подобное объяснение явно недостаточно. Оно не вскрывает существа вопроса и не учитывает противоречивую позицию Гоголя в литературно-журнальной борьбе 30-х годов.

Уже отмечалось, что незадолго до выхода в свет книжки "Современника" со статьей Гоголя, в журнале "Телескоп" была опубликована первая половина статьи Белинского "О критике и литературных мнениях "Московского наблюдателя". Соглашаясь с отдельными существенными критическими замечаниями Белинского о Шевыреве и его журнале, Гоголь, однако, не разделял всех выводов Белинского. А они уже были намечены в первой части его статьи, хотя окончательно и наиболее определенно были сформулированы во второй ее половине. Гоголь во многом был не согласен с позицией "Московского наблюдателя", но личные, дружеские отношения с Шевыревым и Погодиным мешали писателю быть до конца последовательным в оценке этого журнала. Вот почему некоторые положения Белинского могли показаться ему слишком резкими и непримиримыми. Этим обстоятельством главным образом и объясняется то, что Гоголь снял в своей статье упоминание о Белинском.

Изложенный эпизод наглядно свидетельствует об идейных колебаниях Гоголя. Не случайным, конечно, является и содержащийся в статье Гоголя выпад против "Телескопа" и "Молвы" - изданий, направление которых определялось Белинским.

Эстетические воззрения Гоголя не были приведены в стройную систему. Наряду с верными, глубокими наблюдениями Гоголь допускал ошибки в оценке тех или иных явлений литературы и критики. Белинский в 30-е годы, еще до того, как он стал на позиции революционной демократии, был уже более зрелым и последовательным в своих убеждениях, чем Гоголь.

Статья "О движении журнальной литературы" вызвала положительный отзыв Белинского. В рецензии на первую книгу "Современника" критик назвал эту статью в числе самых интересных материалов, не зная, однако, что она принадлежит перу Гоголя. Белинский соглашался с основными мыслями статьи, особенно выделяя в ней характеристику общего состояния русской критики, а также оценку "Библиотеки для чтения", хотя считал, что высказанные в адрес этого журнала истины "уже известны и многие еще прежде сказаны". Белинский здесь имел в виду, конечно, свои собственные выступления на страницах "Телескопа".

От внимания критика не ускользнуло и существенное противоречие, имевшееся в статье и свидетельствовавшее о недостаточной твердости позиции автора. Белинский отметил у него "какую-то симпатию" к "Наблюдателю" и вытекающее отсюда компромиссное и непоследовательное отношение к Шевыреву. Все сказанное о "Московском наблюдателе" "сущая истина, - пишет Белинский, - почти то же самое, что было сказано и в нашем журнале, только немного снисходительнее".

Критическое выступление Гоголя получило позднее высокую оценку и у Чернышевского. Анализируя во второй главе "Очерков гоголевского периода русской литературы" деятельность Сенков- ского, Чернышевский широко использовал материал гоголевской статьи. Критик завершает свое изложение следующим замечанием: "Внимательный читатель заметит, что вся настоящая статья есть только развитие относящихся к Барону Брамбеусу эпизодов из статьи Гоголя "О движении журнальной литературы", а во многих местах должна быть названа только парафразом слов Гоголя" (III, 75).

Статьи Гоголя по вопросам искусства представляли собой выдающееся явление в прогрессивной критике 30-х годов. Решение Гоголем важнейших проблем эстетики во многом импонировало Белинскому и несомненно отразило влияние его идей.

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании ссылка обязательна:
http://n-v-gogol.ru/ 'N-V-Gogol.ru: Николай Васильевич Гоголь'