Книги о Гоголе
Произведения
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Мертвые души (Поэма)

(Первый том впервые опубликован в 1842 году отдельной книгой: "Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя". М., 1842 (ценз, разр. 9 марта). Начало работы над поэмой датируется 1835 годом. В письме к Пушкину от 7 октября 1835 года - в том же письме, в котором Гоголь просил дать ему сюжет для будущего "Ревизора",- содержатся и первые сведения о "Мертвых душах": "Начал писать "Мертвых душ". Сюжет растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но теперь остановил его на третьей главе. Ищу хорошего ябедника, с которым бы можно коротко сойтиться. Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь". Гоголь, сообщая Пушкину об уже известном ему замысле, как бы продолжает начатый разговор. Впоследствии в "Авторской исповеди" Гоголь указал, что сама идея нового произведения подсказана была Пушкиным. "Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец, один раз, после того, как я ему прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: "Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это просто грех!" Вслед за этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример Сервантеса, который, хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но, если бы не принялся за Донкишота, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и, в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет "Мертвых душ". Описанный разговор мог произойти до 7 октября 1835 года. По мнению Пушкина, продолжает Гоголь, "сюжет М<ертвых> д<уш> хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров". Этому вполне соответствуют сведения, содержащиеся в упомянутом письме к Пушкину: Гоголь строит сюжет именно так, чтобы "изъездить" почти "всю Русь" и вывести множество характеров; за отсутствием прототипа для одного из них - для "ябедника" - действие остановилось пока на третьей главе. Есть мемуарные свидетельства о том, что внимание Пушкина действительно привлек случай аферы с мертвыми душами. П. Бартенев в примечаниях к воспоминаниям В. Соллогуба писал: "В Москве Пушкин был с одним приятелем на бегу. Там был также некто П. (старинный франт). Указывая на него Пушкину, приятель рассказал про него, как он скупил себе мертвых душ, заложил их и получил большой барыш. Пушкину это очень понравилось. "Из отого можно было бы сделать роман", - сказал он между прочим. Это было еще до 1828 года". Но как и при написании "Ревизора", на Гоголя могли оказывать воздействие и другие источники: известно множество случаев мошенничества с "мертвыми душами". Один из них, как вспоминала дальняя родственница писателя М. Анисимо-Яновская, произошел в Миргородчине и был хорошо известен Гоголю (см.: В. А. Гиляровский. В Гоголевщине. - "Русская мысль", кн. 1, 1902, раздел XIII, с. 85-86). По более позднему утверждению Гоголя (в "Четырех письмах к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо 3), первоначальные наброски поэмы были выдержаны в несколько иных, более мрачных тонах, персонажи ее напоминали "чудовищ". Необходимость изменения такой трактовки Гоголь почувствовал после чтения поэмы у Пушкина. "...Когда я начал читать Пушкину первые главы из М<ертвых> д<уш> в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило... С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести Мертвые души. Я увидел, что многие из гадостей не стоят злобы; лучше показать всю ничтожность их..." Однако сохранившиеся рукописи поэмы (первую из которых датируют 1836-1839 гг.) не подходят под то описание, которое Гоголь дал первоначальной редакции. Эти рукописи ближе уже к окончательному тексту. Не сохранилось также никаких других свидетельств об упомянутом чтении первоначальной редакции Пушкину. Начатую в Петербурге работу над "Мертвыми душами" Гоголь возобновил осенью 1836 года в Веве (Швейцария). "Все начатое переделал я вновь, - сообщает он В. Жуковскому 12 ноября, - обдумал более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись. Швейцария сделалась мне с тех пор лучше, серо-лилово-голубо-сине-розовые ее горы легче и воздушнее. Если совершу это творение так, как нуж<но> его совершить, то... какой огромный, какой оригинальный сюжет!" С уяснением "плана" определился и объем содержания нового произведения, которое должно быть посвящено уже не только темным сторонам русской жизни; вместо изображения Руси "с одного боку" Гоголь теперь говорит о том, что "вся Русь явится в нем". Изменилось также представление о жанре будущего произведения. В упомянутом письме Жуковскому "Мертвые души" названы уже не романом (как в письме к Пушкину), а поэмой. О тех же изменениях свидетельствуют строки письма к М. Погодину от 28 ноября 1836 года: "Вещь, над которой сижу и тружусь теперь... не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов... Если бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в нем". Письма Гоголя этой поры к знакомым и к родным изобилуют просьбами сообщить ему разные сведения по части "каких-нибудь казусных дел", особенно "могущих случиться при покупке мертвых душ". "Сообщите об этом Пушкину, - просит Гоголь Жуковского, - авось-либо и он найдет что-нибудь с своей стороны". Весь этот материал нужен для продолжения поэмы. В феврале 1837 года в Париже Гоголь узнает о гибели Пушкина. "Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним, - пишет Гоголь П. Плетневу из Рима 28/16 марта.- Ничего не предпринимал я без его совета... Нынешний труд мой, внушенный им, его создание..." Гоголь рассматривает теперь "Мертвые души" как "священное завещание" Пушкина (письмо к В. Жуковскому от 18/6 апреля 1837 г.). К концу 1840 года работа над первым томом была в основном закончена, и Гоголь стал готовить его к печати. В декабре он сообщает из Рима С. Аксакову: "Я теперь приготовляю к совершенной очистке первый том "Мертвых душ". Переменяю, перечищаю, многое перерабатываю вовсе..." В октябре 1841 года Гоголь через Петербург возвратился в Москву для окончательной переписки и печатания "Мертвых душ". 7 декабря Гоголь передал рукопись цензору И. Снегиреву, попросив его высказать мнение: пропустит ли ее Московский цензурный комитет. О событиях, разыгравшихся на заседании комитета, Гоголь сообщил впоследствии П. Плетневу (письмо от 7 января 1842 г.): "Как только занимавший место президента Голохвастов услышал название "Мертвые души", закричал голосом древнего римлянина: - Нет, этого я никогда не позволю: душа бывает бессмертна; мертвой души не может быть, автор вооружается против бессмертья". Разъяснение, что речь идет о ревизских душах, еще больше обеспокоило цензоров: "...уж этого нельзя позволить, это значит против крепостного права". Не помогло и заступничество читавшего рукопись Снегирева. При этом наряду с "цензорами-азиатцами" возражали и "цензоры-европейцы"; один из них, профессор римского права в Московском университете Н. Крылов, говорил: "Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков... цена два с полтиною, которую он дает за душу, возмущает душу... Этого ни во Франции, ни в Англии и нигде нельзя позволить. Да после этого ни один иностранец к нам не приедет". Опасаясь запрещения рукописи, Гоголь забрал ее из Московского цензурного комитета и передал направлявшемуся в Петербург Белинскому. Гоголь рассчитывал, что в столице помощь В. Одоевского, Плетнева, Никитенко облегчит "Мертвым душам" путь в цензуре. И действительно: 9 марта поэма с небольшими поправками была разрешена к печати, но - без "Повести о капитане Копейкине". "Совершенно невозможным к пропуску оказался эпизод Копейкина, - сообщал 1 апреля Гоголю Никитенко, который цензуровал рукопись, - ничья власть не могла защитить его от гибели, и вы сами, конечно, согласитесь, что мне тут нечего было делать". Гоголь, однако, решил во что бы то ни стало сохранить "Повесть". Без нее, писал он Никитенко 10 апреля, - в поэме останется "прореха", которую ничем нельзя "залатать". "...Кусок этот необходим не для связи событий, но для того, чтобы на миг отвлечь читателя, чтобы одно впечатление сменить другим..." Гоголь переделывает повесть, так сказать, понижая ее персонажей в ранге: вельможа, генерал становится просто "начальником"; среди находившихся у него просителей не упомянуты генералы ("Я выбросил весь генералитет", - сообщает Гоголь 10 апреля Плетневу); снято даже название "Дворцовая набережная", чтобы избежать ассоциаций с находившимися здесь Зимним дворцом и дворцами виднейших сановников. В характере Копейкина оттенены такие качества, как строптивость, привередливость. Гоголь соглашается даже изменить имя героя ("Если имя Копейкина их остановит, то я готов его назвать Пяткиным и чем ни попало", - пишет он Н. Прокоповичу 15 апреля), опасаясь, видимо, ассоциаций с известным в то время фольклорным образом разбойника Копейкина. Однако необходимости в этой мере не возникло; измененная редакция повести была разрешена к печати (в современных изданиях, в том числе и в настоящем, в тексте поэмы печатается доцензурная редакция).

Цензура изменила и название поэмы: рукою Никитенко красными цензорскими чернилами над заглавием "Мертвые души" было надписано - "Похождения Чичикова или". К концу мая книга вышла из печати. Общественный интерес, разбуженный еще чтениями отдельных глав (начиная, по крайней мере, с лета 1837 г., Гоголь многократно читал отрывки из поэмы в различных домах), подогретый слухами о цензурных осложнениях, весь сконцентрировался на новом творении Гоголя. "Все литературные интересы, все журнальные вопросы сосредоточены теперь на Гоголе", - констатировал Белинский. Один из первых откликов на поэму - дневниковая запись Герцена от И июня: "..."Мертвые души" Гоголя - удивительная книга, горький упрек современной Руси, но не безнадежный". Спустя некоторое время (запись от 29 июля) Герцен определил отношение различных групп и "партий" к поэме Гоголя: "Славянофилы и антиславянисты разделились на партии. Славянофилы № 1 говорят, что это - апотеоза Руси, "Илиада" наша, и хвалят, следовательно); другие бесятся, говорят, что тут анафема Руси, и за то ругают. Обратно тоже раздвоились антиславянисты". От себя уже Герцен добавляет: "Велико достоинство художественного произведения, когда оно может ускользать от всякого одностороннего взгляда. Видеть апотеозу - смешно, видеть одну анафему несправедливо. Есть слова примирения, есть предчувствия и надежды будущего, полного и торжественного, но это не мешает настоящему отражаться во всей отвратительной действительности". В печати наиболее непримиримую позицию заняли Н. Греч ("Северная пчела", 1842, № 137) и Н. Полевой ("Русский вестник", 1842, № 5 и 6). У обоих упреки в неправдоподобии и карикатурности перемежались с упреками политического свойства - в очернении действительности. "...Почему, в самом деле, современность, - писал Полевой, - представляется ему в таком неприязненном виде, в каком изображает он ее в своих "Мертвых душах", в своем "Ревизоре", и для чего не спросить: почему думает он, что каждый русский человек носит в глубине души своей зародыши Чичиковых и Хлестаковых? О. Сенковский, приравнивая автора "Мертвых душ" к Поль де Коку" продолжал свою линию на снижение гоголевского высокого комизма. Рецензия Сенковского ("Библиотека для чтения", 1842, т. 53) была написана в обычном для него тоне невзыскательной шутки и нарочитого балагурства: "Вы видите меня в таком восторге, в каком никогда еще не видали. Я пыхчу, трепещу, прыгаю от восхищения: объявляю вам о таком литературном чуде, какого еще не бывало ни в одной словесности. Поэма!., да еще какая поэма!" и т. д. Высшего напряжения достигла полемика после выхода брошюры К. Аксакова "Несколько слов о поэме Гоголя: "Похождения Чичикова, или Мертвые души" (М., 1842). К. Аксаков проницательно отмечал глубину и многосторонность гоголевского изображения: "И какой бы характер в нем не высказывался, это всегда полное, живое лицо, а не отвлеченное качество (как бывает у других, так что над одним напиши: скупость, над другим: вероломство, над третьим: верность и т. д.)". Но, доводя эту мысль до крайности, критик приписывал Гоголю "бесстрастный взор" и сводил его художественное мышление к древнему эпическому сознанию, что нашло выражение в тезисе: в "Мертвых душах" древний эпос восстает перед нами". К. Аксаков, в частности, отождествлял распространенные сравнения в гоголевской поэме и в "Илиаде" (подобное же отождествление проводил и С. Шевырев в статье о "Мертвых душах" - "Москвитянин", 1842, № 7, 8). В. Белинский, с восторгом приветствовавший поэму еще в статье "Похождения Чичикова, или Мертвые души" ("Отечественные записки", 1842, № 7), отвечал К. Аксакову специальным разбором его брошюры (там же, 1842, № 8). Позднее, после опубликования "Объяснения" Аксакова ("Москвитянин", 1842, № 9), Белинский продолжил полемику в "Объяснении на объяснение по поводу поэмы Гоголя "Мертвые души" ("Отечественные записки", 1842, № 11). Белинский прежде всего подчеркнул антиисторичность сближения "Мертвых душ" и "Илиады", так как оба произведения представляют совершенно различные типы художественного сознания. Если античное сознание (согласно распространенным во времена Белинского представлениям) объективно-непосредственное, то современное включает в себя определенную долю рефлексии, сомнения, отрицания. Во взглядах Белинского 40-х годов эта мысль получила общественно-политическую заостренность. Отсюда его вывод: "В смысле поэмы "Мертвые души" диаметрально противоположны "Илиаде". В "Илиаде" жизнь возведена на апофеозу: в "Мертвых душах" она разлагается и отрицается..." Подтверждая эту мысль конкретным разбором (в частности, природы гоголевского сравнения, которое, в противоположность сравнению Гомера, "все насквозь проникнуто юмором"), критик рассматривает "Мертвые души" в ряду явлений современного эпоса, прежде всего романов Вальтера Скотта. Вся полемика вокруг "Мертвых душ" происходила в отсутствие Гоголя, выехавшего 5 июня за границу. Хотя писатель живо интересовался "толками о "Мертвых душах" и уполномочил Прокоповича довести их до его сведения, "каковы бы они ни были и от кого бы ни были", но непосредственного участия в полемике не принял. Развернутого автокомментария, подобного тому, каким располагает "Ревизор", Гоголь к первому тому "Мертвых душ" не дал: все его внимание было поглощено работой над продолжением поэмы. Поэтому, говоря о первом томе, Гоголь счел необходимым остановиться главным образом на том, что соотнесено с содержанием последующих томов, например, на "лирических отступлениях". Касаясь происхождения одного из них - обращения к Руси в начале XI главы ("Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?" и т. д.), - Гоголь раскрывал то пережитое им "истинное чувство", которым рождено это отступление. "Я до сих пор не могу выносить тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, которая стремится по всем беспредельным русским пространствам. Звуки эти вьются около моего "(сердца), и я даже дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Кому при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому, именно ему самому, тот или уже весь исполнил свой долг, как следует, или же он нерусский в душе" ("Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо 2).

* * *

Второй том поэмы был впервые опубликован в 1855 году в виде дополнительного тома ко второму изданию Сочинений Гоголя: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. В. Гоголя. Том второй (5 глав). М., 1855 (ценз. разр. 26 июля).

О том, что "Мертвые души" будут состоять из нескольких томов, Гоголь сообщил еще 28 ноября 1836 года в письме к М. Погодину. Первый том писатель сравнивал с "крыльцом" "к тому дворцу, который во мне строится" (письмо к П. Плетневу от 17 марта 1842 г.). Когда же первый том вышел из печати, читатель узнал из XI главы, что поэму составят три тома ("две большие части впереди..."). Творческая история второго тома сложна и во многом еще неясна. Из сохранившихся глав самой ранней по времени работы является заключительная глава. Она представляет собою уцелевший фрагмент редакции 1843-1845 годов - той редакции, которую Гоголь сжег летом 1845 года. Говоря о причинах уничтожения рукописи, Гоголь писал: "...Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. Последнее обстоятельство было мало и слабо развито во втором томе "Мертвых душ", а оно должно было быть едва ли не главное, а потому он и сожжен" ("Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо 4). Возникшие трудности были связаны, таким образом, с главной установкой второго тома: нужно было сохранить "значительность" характеров (см. об этом во вступительной статье к настоящему тому) и в то же время избежать надуманности, идеальности, приблизить "высокое и прекрасное" к сознанию читателя. В 1848 - начале 1849 года Гоголь интенсивно работает в Москве над новой редакцией поэмы. Сохранившиеся четыре первые главы, очевидно, воспроизводят именно эту стадию работы. Затем после чтения ряда глав А. Смирновой (июль 1849 г.) и С. Аксакову (август 1849 г.) писатель дорабатывает рукопись, результатом чего явился окончательный беловой текст. Этот текст не сохранился. В ночь с И на 12 февраля 1852 года в Москве в доме А. П. Толстого на Никитском бульваре, в состоянии тяжелого душевного расстройства, Гоголь сжег рукопись поэмы. Приведем несколько мемуарных свидетельств, проливающих свет на содержание несохранившихся глав. Л. Арнольди, присутствовавший при чтении поэмы в доме Смирновой, вспоминал, что за главой, оканчивающейся "хохотом генерала Бетршцева", "следовала другая, в которой описан весь день в генеральском доме". В тот же день Чичиков по просьбе генерала едет за Тептетниковым. "За этим следует поездка их в деревню генерала; встреча Тентетникова с Бетрищевым, с Улинькой и, наконец, обед. Описание этого обеда, по моему мнению, было лучшее место второго тома". "...После этого дня Улинька решилась говорить с отцом своим серьезно о Тентетникове... После молитвы вошла она к отцу в кабинет, стала перед ним на колени и просила его согласия и благословения на брак с Тентетниковым. Генерал долго колебался и наконец согласился. Был призван Тентетников, и ему объявили о согласии генерала... Получив согласие, Тентетников, вне себя от счастия, оставил на минуту Улиньку и выбежал в сад... Тут у Гоголя были две чудные лирические страницы. - В жаркий летний день, в самый полдень, Тентетников - в густом, тенистом саду, и кругом его мертвая, глубокая тишина. Мастерскою кистью описан был этот сад, каждая ветка на деревьях, палящий зной в воздухе, кузнечики в траве, и все насекомые, и, наконец, все то, что чувствовал Тентетников, счастливый, любящий и взаимно любимый!" В приготовлениях к свадьбе участвует Чичиков, успевший стать "другом дома" Бетрищевых; по поручению генерала он отправляется известить всех его родственников о помолвке. При этом, разумеется, Чичиков думает о своей выгоде, то есть о приобретении "мертвых душ" (более подробно см. в кн.: "Гоголь в воспоминаниях современников". М., Гослитиздат, 1952; первоначально воспоминания Л. Арнольди были опубликованы в "Русском вестнике", 1862, № 1). Основные моменты сюжета, о которых говорит Арнольди, находят подтверждение в воспоминаниях А. Смирновой, а также в редакторской заметке С. Шевырева в конце второй главы в первом издании "Мертвых Душ" (т. 2).

Касаясь же дальнейшею хода действия, А. Смирнова рассказывала П. Кулишу, автору "Записок о жизни Николая Васильевича Гоголя" (СПб., т. II, 1856), что в сохранившемся тексте "недостает описания деревни Вороного-Дрянного, из которой Чичиков переезжает к Костанжогло. Потом нет нп слова об имении Чегранова, управляемом молодым человеком, недавно выпущенным из университета. Тут Платонов, спутник Чичикова, ко всему равнодушный, заглядывается на портрет, а потом они встречают, у брата генерала Бетрищева, живой подлинник этого портрета, и начинается роман, из которого Чичиков, как из всех других обстоятельств, каковы б они ни были, извлекает свои выгоды". Важные сведения, касающиеся дальнейшей судьбы Тентетникова, сообщил, со слов Шевырева, Д. Оболенский: "...В то время когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Улиньки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом с вредным либеральным направлением. Оставляя деревню и прощаясь с крестьянами, Тентетников говорит им прощальное слово (которое, по словам Шевырева, было замечательное художественное произведение). Улинька следует за Тентетниковым в Сибирь, - там они венчаются и проч.". Совсем скудны сведения о предполагавшемся содержании третьего тома. Мы лишь знаем, со слов беседовавшего с Гоголем А. Бухарева, что Чичиков должен переродиться, что "оживлению его послужит прямым участием сам царь, и первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма". Сам Гоголь бегло упоминал еще о судьбе Плюшкина. Обращаясь к Н. Языкову, он писал: "Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку... О, если б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома "Мерт<вых> душ"!" Выход из печати сохранившихся глав второго тома вызвал ряд откликов. Н. Некрасов писал И. Тургеневу: "Вот честный-то сын своей земли!"; Гоголь "талант, положим, свой во многом изнасиловал, но каково самоотвержение!". И. Тургенев, прочитавший главы второго тома еще до опубликования, писал 19 октября 1853 года, что в них "бежит какая-то нехорошая струя... в характерах фантастического наставника, Муразова, Улиньки..." "Но есть места - охватывающие и потрясающие в одно время всю душу читателя. Помните прогулку Петуха в лодке - и песни рыбаков - и расшевеленного Чичикова - и безжизненную вялость Платонова. Это удивительное место".

Наиболее важным был отзыв Н. Г. Чернышевского в обширном примечании к первой статье "Очерков гоголевского периода русской литературы" ("Современник", 1855, т. 12). Отметив односторонность и "фальшивую идеализацию" ряда описаний, критик приходил к выводу, "что, каковы бы ни были некоторые эпизоды во втором томе "Мертвых душ", преобладающий характер в этой книге, когда б она была окончена, остался бы все-таки тот же самый, каким отличается и ее первый том, и все предыдущие творения великого писателя". В данном издании печатается текст ранней редакции второго тома "Мертвых душ" как наиболее полный. Отсутствующие в рукописи, но необходимые по смыслу слова даются в угловых скобках.)

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании ссылка обязательна:
http://n-v-gogol.ru/ 'N-V-Gogol.ru: Николай Васильевич Гоголь'